Климов взял из рук Олеандрова стопку белоснежных листов (бумага явно финская), покрытых плотным, набранным на компьютере текстом. Саша принялся бегло просматривать написанное, ему то и дело попадались германские имена: Гиммлер, который считал, что в нем живет душа короля Генриха Птицелова, (это — ради Бога, хоть Александра Македонского!), Гитлер, который воображал себя (типичная мания величия!) воплощенным Фридрихом Великим (хорошо, что не Юлием Цезарем, а то, чего доброго, и войну бы выиграл!), Карл Виллигут, он же группенфюрер Вайстор, — правая рука Гиммлера, его «Распутин».

Вглядевшись в затесавшуюся среди страниц текста ксерокопию, Саша стал читать медленнее и внимательнее. На листе был изображен герб рода этого самого Виллигута (так, во всяком случае, утверждала надпись под картинкой, с которой на Климова смотрели две паукообразные свастики). Тут же отмечалось, что герб этот существовал уже в том самом, так не дававшем Климову покоя, тринадцатом веке.

Как тут было не вчитаться? Александр не мог не учуять подвоха. Вот в чем дело! Вот откуда уши растут! Еще не совсем понимая зачем, Саша почувствовал, что собеседнику действительно позарез нужны его родственники, вся эта банда отпетых головорезов. И… Саше, вдруг стало жалко и Эйрика, и де Шатуанов, и всю эту бригаду, которую, по здравому размышлению, и жалеть-то в общем было нечего.

Сам не зная почему, Климов вдруг почувствовал себя так, будто кто-то просто взял и наблевал на его могилу. Мертвому, конечно, ему было бы все равно, но живому… Однако Александр заставил себя читать дальше и скоро настолько углубился в буквенную компьютерную вязь, что забыл, где и зачем он находится. Перед глазами Климова вдруг встали кадры кинохроники. Тридцать третий год. Огонь. Потом факельное шествие. Страшно, но и красиво… Саша увидел людей в черной форме с серебряным плетением на погонах. Череп с костями на кокарде. Полноватый, сильный (это чувствовалось в каждом движении), привыкший повелевать человек.

Но причем здесь кельтские руны и Ульрика с ее колдовством? Все смешалось в какую-то дикую фантасмагорию, неосознаваемую свистопляску со скакавшими перед глазами, одетыми лишь в венки из лесных ромашек ведьмами. Их прикосновения не могли бы оставить безучастным ни одного мужчину, даже отъявленного импотента. Узкие талии, высокие груди, широкие бедра и длинные ноги. Прелести их скрывал лишь легкий газ. Дочери Вотана — валькирии? Вагнер. При чем здесь Вагнер? Как это — причем? А «Полет валькирий»? При всем таком дамском изобилии (только руку протянуть), Климов вдруг подумал о своей Инге, или Наташе? (Даже и про рыжий парик спросить забыл.) А… и не все ли равно! Нет, все-таки подумалось… Да, Инга здесь смотрелась бы девочкой-подростком, случайно затесавшимся среди матрон. Куда же она подевалась? Древнейшие знания германского народа. Арийцы? Впрочем, может, он, Климов, что-то путает, но… славяне разве не арийцы? А потом… Так вот на что он, собака, намекает! А откуда про предков-то?..