И потом, если меня поймают, мне станет легче. Я знаю, что будет дальше. Меня разлучат с Тедди и отправят жить к другим плохим, опасным детям, в какое-нибудь суровое и далекое место вроде той школы из «Джейн Эйр». Тетя Эди, скорее всего, будет меня навещать, но не каждые выходные, ведь она так занята и часто ездит за границу. Большая Рита будет приезжать, натянув на лицо улыбку. А мама? Наверное, нет. С чего вдруг ей меня прощать? Она вернется к папе, а Леснушка займет мое место. Тедди полюбит свою новую сестренку не меньше, чем меня. Папа будет рад, что мама счастлива. А мне некого винить, кроме себя самой. Я вдруг понимаю, что все шло к этому уже давно, с того самого момента, как я приложила штору к обжигающей лампочке в Примроуз-Хилл. Я не сожгла дом – по крайней мере, не весь. Но я все равно все разрушила – сделала то, чего всегда боялась.
– Итак, Гера и ее брат Тедди пошли в лес вместе с погибшим и… – он откашливается, – с ружьем?
Полицейская искоса бросает на маму взгляд, полный отвращения, – мол, что же вы за мать такая?
– Это была идея Дона, – говорит Большая Рита. – Он сказал, что с ним они в надежных руках.
Полицейский приподнимает бровь:
– Продолжай, Гера.
Наверху бьют часы с кукушкой. Этот звук напоминает мне дятла, того самого, который живет за окном спальни Большой Риты. Доведется ли мне услышать его еще хоть раз? Когда меня уведут – прямо сейчас или утром?
– Попробуй нам рассказать, хорошо, Гера? – говорит полицейская более доброжелательным тоном.
– Мне показалось, что я увидела оленя. Там что-то двигалось…
– Стойте! – Мама вскакивает с места, сминая в руках подол платья. – Офицер, не вижу никакой необходимости в том, чтобы допрашивать мою дочь, и без того получившую психологическую травму. Бедная девочка двух слов связать не может. Нужно дать ей время. И нам нужен адвокат.
– Миссис Харрингтон, пожалуйста, сядьте. По-моему, ваша дочь вполне в состоянии сотрудничать со следствием. Нам нужно установить последовательность событий. Нам всем потребуется сделать официальное заявление в участке.
В участке? Значит, прямо сегодня ночью. Я уеду сегодня ночью. На меня накатывает ужас. Большая Рита принимается всхлипывать в пушок на голове малышки.
– Вы тратите время впустую. – Мы все поворачиваемся к маме. Что-то в ее голосе невольно захватывает всеобщее внимание. – Это сделала я. Ружье осталось где-то в лесу. Вы его найдете, если поищете. А теперь, пожалуйста, позвольте мне позвонить адвокату и мужу.
Что? Что она делает? Я встречаюсь взглядом с Большой Ритой. Ее глаза, огромные, широко раскрытые от шока, едва не вылезают из орбит.
– Таблетки, которые я принимаю от… болезни. – Мама постукивает пальцем по виску, морщится и издает короткий безумный смешок. – Они сказываются на моем зрении, офицер. Правда, Рита? Так что я, зная это, не должна была брать в руки ружье. Все вышло случайно.
Я совсем перестаю понимать, что происходит. Комната трескается и разваливается от моего рваного дыхания и всхлипов. Я вижу, как Большая Рита, глядя на меня, произносит одними губами: «Все хорошо». Но это невозможно. Яркий свет фар уже скользит по окнам гостиной. Гравий хрустит под колесами.
– Можете опустить руки, миссис Харрингтон. Я не стану надевать на вас наручники.
Я умоляю их не забирать ее.
– Дайте девочке чего-нибудь сладкого, – говорит женщина-констебль Большой Рите.
Большая Рита хватает меня и прижимает к себе и к малышке, которая проснулась и начала плакать. Когда полицейские обступают маму, чтобы вывести ее из комнаты, она хватает мою руку и сжимает в своей. И впервые за много месяцев я чувствую, как ее любовь льется в меня сквозь кожу, пропитывает мое тело, как краска, розовая и теплая.
Хлопает входная дверь. Мы резко оборачиваемся.
– Джинни, милая, я дома. – Дуновение свежего воздуха. Шаги. Папа появляется в дверях. Его руки замирают, так и не успев до конца ослабить галстук. – Это что еще за вечеринка в честь моего приезда?
45 Сильви
45
Сильви
Я ПЛАНИРОВАЛА ОТПРАВИТЬСЯ прямиком в Лондон. Не оглядываясь. Но после странностей, которых я наслушалась в доме Мардж, я не нахожу в себе сил сделать это. Через полчаса после того, как Фингерс захлопнул входную дверь у меня за спиной, у меня все еще дрожат руки. Голова мутная, мысли отрывочные. Так что я сижу в машине, слушаю Ника Кейва и пытаюсь собрать себя в кучу, пока дождь стекает по лобовому стеклу. Я перекатываю на языке имя Джо и пытаюсь понять, почему в глубине души рада, что не узнала еще и фамилию. Это нормальная реакция? Или просто трусость? Еще одно свидетельство того, что я не в состоянии посмотреть в глаза своей родословной. Во рту привкус туши для ресниц. Я плачу. Окна в машине запотевают.
Потом дождь прекращается. Солнце прорезается сквозь облака, горячее и неумолимое, и я чувствую себя немного глупо. Я выхожу из машины и вдыхаю сладкий запах влажной травы. В голове проясняется. На душе становится легче. И я вдруг понимаю, что должна сделать, прежде чем уеду отсюда. Я должна увидеть лес. Одна.
Лес – осознаю я, входя под его сень, подчиняясь ему, – раскрывает свою истинную природу только одинокому путнику. И я ему безразлична. В этом месте у меня не больше прав на существование, чем у лисицы или куста ежевики. Я решаю, что мне это нравится. В этом есть какая-то свобода. В какую сторону?
Впереди развилка. В одну сторону ведет узкая дорожка в тени деревьев, чьи изумрудные кроны смыкаются над головой. Наверное, здесь можно срезать до деревни. Дорожки всегда куда-нибудь ведут.
Через пять минут ходьбы я замечаю высокий забор в глубине леса подальше от дороги. Над ним виднеется крыша. Заинтригованная, я углубляюсь в чащу и обхожу забор по периметру, пока не добираюсь до садовой калитки, через которую можно рассмотреть дом. Роскошный до неприличия. Я с завистью осознаю, что это идеальный дом прямиком из моих фантазий, в которых я разбогатела, нарожала кучу очаровательных диких детишек и вышла замуж за актера Доминика Уэста. Ну, может, в следующей жизни все получится.
Табличка над главными воротами гласит: «Особняк Уайлдвуд»[11]. Если бы у меня был такой дом, я бы назвала его точно так же.
Я стою и глазею, мысленно рисуя сцену в духе семидесятых: босые дети бегают по лесу с перьями в волосах, молодая няня гоняется за ними, выкрикивая их имена. Я прислоняюсь к стволу огромного тиса – он на сотни лет старше меня, и морщин на нем больше. Охваченная внезапной нежностью к этому дереву, я сползаю вниз, сажусь на корточки на приятной упругой земле, по-прежнему сухой, похожей на циновку. Птицы начинают чирикать, предупреждая друг друга о присутствии чужака.
Я проверяю телефон: сеть не ловит; один пропущенный звонок от моего агента Пиппы, которая, скорее всего, хочет узнать, закончится ли когда-нибудь мой отпуск по семейным обстоятельствам; еще один – от обеспокоенной подружки, которая обзавелась несколько раздражающей привычкой каждый раз говорить мне: «Нельзя так себя запускать», как будто расставание после долгих лет брака – это самоубийственный поступок, первый шаг навстречу опасному пофигизму и неконтролируемому зарастанию волосами по всему телу. Я даже рада, что сеть не ловит, потому что я не могу примирить свою лондонскую жизнь вот с
Я зеваю. Тело тяжелое, как во сне. Меня выматывает эта необходимость постоянно сопоставлять и изолировать несочетающиеся части себя. Значит, я не справляюсь? Или просто начинаю расслабляться? Наверное, и то и другое. Может, поэтому лесные прогулки сейчас в моде?
На поверхность всплывает воспоминание. Мы с папой гуляем по пляжу неподалеку от нашего дома. Папа наклоняется и подбирает кусочек выброшенного морем дерева, бледный и гладкий, полый внутри. Я сказала: «Как череп». Папа ответил: «Да, Сильви, именно так», а потом рассказал мне, что если рассечь человеческий мозг, очень тонко его нарезать, как салями, и посмотреть на него через микроскоп, то увидишь деревья. Дендриты, так они называются. И все твои мысли, все крошечные электрические послания, перебегают с ветки на ветку. «У каждого из нас внутри лес, Сильви», – сказал отец, а потом обнял меня и поцеловал в макушку.
Сегодня его слова кажутся мне мудрыми и правдивыми. Я как будто воссоединяюсь с утраченной частью себя – с той маленькой девочкой, которая забиралась на деревья, чтобы почувствовать, как качаются верхние ветви и на голову ложится корона из листьев. Я закрываю глаза и улетаю куда-то в северное сияние, дрожащее на обратной стороне век. Кажется, что земля дрожит под ногами. А потом это происходит. Возникают смутные очертания, как зернистое изображение на УЗИ. Это я. Младенец. Я лежу на пеньке и плачу.
– Прошу прощения, у вас все в порядке? Вам нужна помощь?
Звук обрывается. Боже, да его я издавала. Я открываю глаза и вижу ослепительно-белые зубы. Бороду.
– Лес всегда навевает людям довольно дикие сны. – Незнакомец смотрит на меня с подозрением – может, пытается понять, не под веществами ли я.
Он очень красивый, медленно осознаю я. Голубые глаза.