Вам, конечно, придется ответить за геноцид евреев, за Хрустальную ночь, за провокацию в Глайвице и за многое другое, но, думаю, у вас есть шанс сохранить свою жизнь. Все зависит от вас. Или вы пойдете на сотрудничество, или вас повесят. Хотя лично я отдал бы вас прямо сейчас местным евреям. А они большие выдумщики по части того, как сделать последние долгие часы жизни по-настоящему незабываемыми.

Гейдрих от моих последних слов побледнел.

Как удалось узнать от Гейдриха, прилетел он в Белоруссию для координации мероприятий по расследованию смерти Гиммлера и для подготовки «удара возмездия» химическим оружием по защитникам Минска. А на аэродром, к своему несчастью, приехал навестить старых друзей-летчиков, с которыми летал еще в небе Польши, Норвегии и Нидерландов.

Еще одной интересной новостью было то, что за голову того, кто убил Гиммлера, Гитлер назначил награду в миллион рейхсмарок, три месяца отпуска и поместье в любом месте на выбор. Плюс ко всему убийца стал личным врагом Гитлера номер один. Приятно, черт побери, высоко нас с Гризли оценили фрицы.

А наши планы отправить рано утром самолеты за линию фронта, а самим выдвинуться в сторону Кобрина и далее на Брест рухнули тем же вечером. Небо как-то вдруг заволокло плотными тучами, и на землю хлынул самый настоящий ливень. Я едва успел вернуться в город до того, как дорога, до этого вполне себе приличная, превратилась в жидкую трясину. Взлетная полоса тоже размокла, и теперь после окончания ливня надо как минимум сутки ждать, когда она подсохнет.

В штабе комиссар и генерал-майор Архипов о чем-то беседовали с пожилым мужчиной характерной наружности. Увидев меня, он сказал:

— А вот и командир. Можете обратиться к нему со своей просьбой.

Мужчина тут же встал и, чуть заметно склонившись, представился:

— Здравствуйте, товарищ командир. Меня зовут Авраам Нейльдман. После того как немцы повесили нашего раввина, я старший в нашей общине. Мы хотели обратиться к вам с просьбой принять в ваш отряд наших молодых мужчин. Они давно рвутся воевать, но, как вы сами понимаете, до этого времени не имели такой возможности.

— И вам здравствовать, уважаемый товарищ Нейльдман, — поздоровался я. — И сколько человек изъявили желание присоединиться к нам?

— Шестьсот пятьдесят. Это только мужчин, а еще двадцать шесть женщин и девушек.

Сказать, что старый еврей меня ошарашил, это ничего не сказать.

— Извините, не знаю, как вас по отчеству, — обратился я к нему.

— Моего отца звали Хаим… — Нейльдман вновь чуть заметно поклонился.

— Скажите, Авраам Хаимович, а сколько вообще было человек в гетто?