— Сколько?! — переспросил Корсар, потирая рассечённую щеку. — Девять?!

— Да, — буркнул Булат, — девять. Большинство прибил йети, остальных сожрали ходаки да лешие.

Корсар сплюнул, уселся на развалившуюся лестницу домика. Лицо его не выражало ничего, кроме печали. Закурил.

— Да каким образом ты допустил такие потери? — сказал он после долгого молчания. — Семь здоровых лбов легло! Я уж не говорю о сопляках, которые при виде вспоротой тушки волка бегут блевать дальше, чем видят, не учитываю безрассудство Крастера, который решил подохнуть смертью героя-защитника, бросив остальных.

Булат слушал, не перебивал. Он до сих пор не мог восстановить дыхание. Глотку рвало от морозного воздуха, ползущего внутрь.

— Ты там не был, Корс, — вступился Крюк, что сидел рядом с бугаем, — так что не смей отчитывать нас, как детей.

Корсар треснул кулаком по доске лестницы, да так, что та треснула и провалилась внутрь порога.

— Беркуту также скажешь, умник? — прошипел он. — Четверть общей группы полегла, увязнув в какой-то сраной деревеньке. Прекрасный рейд, чтоб его! А ведь мы рассчитывали выйти сухими из воды.

— А не твоя ли это была идейка, а? — Булат зашёлся кашлем. — Ты нас всех потащил в это дерьмо, да ещё как пел складно!

Корсар нахмурился, сплюнул. Выкинул сигарету, не докурив.

— Так на меня всех собак спустить хочешь? Если уж играть в крысиные бега, то идейку мне подкинул Граль, который сейчас носится хрен знает где. Но не веди себя как девка, Булат. И я, и ты, и Крюк, все, мать вашу, согласились на эту авантюру. И дерьма за шиворот все получим.

— Верно, — Крюк сплел пальцы, уставил руки на колени, приняв задумчивый вид, — получим все. Но сейчас нужно хотя бы отсюда живыми выбраться.

— Что по группе Граля?

— Понятия не имею, — фыркнул Корсар, — этот ублюдок с группой ушел ближе к озеру и после заварушки связаться толком не выходит. Дерьмовое у меня предчувствие.

Никто не ответил. Повисла затяжная тишина, изредка разгоняемая слабым ветром.

В доме, на крыльце которого сидел Корсар, на большой, пожранной молью постели, отлеживался Даня. Рядом, на старенькой кресле-качалке сидел Егерь и, медленно раскачиваясь туда-сюда, курил.

— Домовой, говоришь? — перевозчик посмотрел на своего протеже. Тот скрючился от боли, боялся сделать хоть одно неверное движение, пусть раны и не были особо серьезными.

— Ага, — прокряхтел он, — знаешь, в жизни эти ублюдки гораздо страшней, чем на словах. В какой-то момент я даже поверил в безобидного дедка, который живет в избушке и зовет на чай.

Егерь вздохнул. Затарабанил пальцами по ручкам кресла.