Когда Саша добежал до угла, машина была уже далеко. Навстречу ей шли по тротуару немецкие офицеры в длинных шинелях и фуражках с блестящими козырьками. И Саша повернул назад: у Юкова ему теперь делать было нечего. У Саши оставалось часа два свободного времени. За город, к озеру Белому, удобнее пробираться вечером. Саша решил заглянуть к Костику Павловскому. Он пошел к Костику наугад, не зная, остался тот в городе или нет. А Костик остался.

Он попал, по его убеждению, в преглупейшее и претрагичнейшее положение. Он, Костик Павловский, активный комсомолец, сын известного в городе ответственного работника, сын прокурора города, человека, имеющего, как известно, много недругов, остался в оккупации! Костика и его мать забыли в суматохе. За ними никто не заехал. Они ждали двое суток, Софья Сергеевна бегала из учреждения в учреждение, бегала до тех пор, пока в город не вошли немцы. Никто не помог семье прокурора Павловского.

Три дня после ранения на крыше школы — Костик получил несколько ушибов и царапин — он пролежал в постели. В это время и решилась его судьба. Он встал с койки в тот день, когда немцы ворвались на Центральный проспект. Узнав от матери, что беда свершилась, Костик опустился на стул и сказал:

— Все!

Костик был совершенно уверен, что первым актом фашистского командования, как только оно, это командование, водворится в Чесменске, будет арест, а затем уничтожение его, Костика Павловского. Он был убежден, что в городе, оставленном Советской властью, — он — единственный советский человек, единственный комсомолец, единственный сын прокурора. А остальные — свои, советские — давно уже отправлены куда-нибудь в Куйбышев или еще дальше — в Ташкент, Самарканд, Алма-Ату…

…И вдруг открылась дверь, и на пороге появился Александр Никитин. Костик был поражен, как громом. Никитин явился к нему в какой-то странной одежде — и у него были глаза, в которых еще не потухла мрачная холодная ярость.

По правде сказать, Саша не ожидал, что застанет Костика. «Этот Павловский, наверное, давно в Ташкенте», — говорили ребята еще под Валдайском. А Костик сидел дома, в оккупированном немцами городе. Зная Костика, Саша мог бы счесть это обстоятельство подвигом — Павловский остался в оккупации. Но Костик тотчас же разрушил эту приятную для Саши версию. Костик заговорил, не сдержав терзающих его чувств:

— Сашка! И ты здесь?! За нами не прислали транспорт!

Подвиг оказался вынужденным. Собственно говоря, какой подвиг? Саша понял, что напрасно пришел к Павловскому. Но уж коли пришел — надо было говорить, выяснять, что-то советовать.