— Какой Саша? — встрепенулся Подгайный. — Никитин? Где он?
— Там, куда мы уходим. Собирайся, Олег.
— А мне собираться нечего. Я один.
— Где же дед?
— Умер, — прошептал Олег. — Позавчера похоронили.
— Значит, ты сам себе господин? Ну — пять минут сроку, сбегай за одеждой.
— Я мигом! — крикнул Олег и пулей вылетел во двор.
— Вадим, ты выйди, последи, все ли на улице в порядке, — сказал Борис.
Вадим пренебрежительно пожал плечами — вот еще, мол, командир нашелся, — но все-таки послушался.
— Боря, я тебе какое-нибудь пальтишко разыщу, — Шурочка кинулась в соседнюю комнату.
Борис подошел к Соне, взял за руку повыше локтя.
— Я никогда не верил, что Аркадий — плохой человек, — прошептал он. — Рад за него и за тебя!
Соня с благодарностью посмотрела на Бориса и хотела что-то сказать, но, почувствовав ревнивый взгляд Людмилы, стоявшей у окна, засмеялась.
— Я, пожалуй, пойду, помогу Шурочке, — сказала она и, показав Людмиле язык, скрылась.
Людмила знаком позвала Бориса к себе.
Конфузливо улыбнувшись, он подошел.
Людмила порывисто вскинула руки, обняла Бориса и, не пряча свои блестящие от слез радостные глаза, сказала:
— Как ты возмужал, Боря, как отличаешься от этого трепача Вадима!
Все время, пока Шурочка и Соня искали одежду, Борис и Людмила целовались у окна. И для Бориса это было лучшей наградой за те лишения и опасности, которые испытал он. И всегда, пока жив человек на земле, любовь — это обыкновенное человеческое счастье — будет самой дорогой наградой мужеству, доблести, благородству человеческому.