Кен ушел с ними и вернулся только через час, толкая перед собой больничную колыбельку и говоря со скоростью сто слов в минуту.

– Они позволили мне его вытереть после купания и сменить подгузник, а когда меняешь подгузник, надо не забыть подогнуть переднюю часть вниз, потому что там шрам от пуповины и… – Кен вытащил телефон и начал показывать мне фото, которые снял во время купания. – Смотри, какой он длинный. Смотри, как он тянется. Пятьдесят два сантиметра. А размер его головы проходит по девяносто девятой перцентили…

– Да уж, я заметила, когда у меня были потуги, – ухмыльнулась я, но Кен не обратил внимания и продолжил бодро перечислять все то, что я упустила за последний час.

«Господи, сколько же он говорит».

«И улыбается».

«Как-то все это странно. Почему он так странно себя ведет?»

«И он сам на половине этих фото. Похоже, он заставил кого-то снимать себя с младенцем».

«Господи, неужели Кен… в восторге?»

Кена в восторге мне удавалось увидеть только тогда, когда открывался новый футбольный сезон, да еще когда он находил на кабельном канале новый фильм с Хью Грантом. Но вот он, расхаживающий по больничной палате, сияющий и болтающий о каких-то перцентилях, пока я терпеливо жду, чтобы он отдал мне моего ребенка.

Кен не собирался стать прекрасным отцом. Он уже им был.

А мне как раз пришлось поработать над тем, чтобы стать прекрасной матерью.

Когда я вернулась из больницы, я выглядела так, словно еще была беременна. Я была в ужасе от своего родившего тела. Мне хотелось только приковать себя к тренажеру и жить на диете из теплой воды с лимоном, пока весь вес не уйдет, но я не могла. Я решила кормить грудью, а это означало, что я должна есть. Много. А потом я должна была есть, даже когда уже перестала кормить, чтобы у меня были силы бегать за ним. Каждый прием пищи – да что там, блин, каждый кусок – стал полем невыносимой битвы между желанием быть хорошей матерью и быть худой.

Но хорошей матерью я хотела быть больше.