Глава 12. Разум внутри
Глава 12. Разум внутри
Дрожат губы, пересохший язык слизывает стекающие капли пота. Сквозь щелки прикрытых век она видит на неровной стене отсветы восходящего солнца и силуэты стоящих за спиной. Они касаются ее плеча, потом запястья, будто успокаивая волны конвульсий, сотрясающих ее тело, и говоря: «Мы смотрим, ждем». На пути к очередному мучительному крещендо старые огрубевшие руки ставят ее на колени. Она закрывает глаза, и мир сжимается, а затем раздувается, темная кровавая высшая точка, в которой не существует ничего, кроме этого момента, этого чудовищного напряжения. Она чувствует, видит, как младенец внутри нее протискивается вниз. Силы убывают, но сородичи подбадривают ее тихим воркованием; они правы, потому что надвигается новый прилив сил, неудержимый, как топочущее стадо зубров, воздух наполняется звуками их прерывистого дыхания — или так дышит она сама?
Дрожат губы, пересохший язык слизывает стекающие капли пота. Сквозь щелки прикрытых век она видит на неровной стене отсветы восходящего солнца и силуэты стоящих за спиной. Они касаются ее плеча, потом запястья, будто успокаивая волны конвульсий, сотрясающих ее тело, и говоря: «Мы смотрим, ждем». На пути к очередному мучительному крещендо старые огрубевшие руки ставят ее на колени. Она закрывает глаза, и мир сжимается, а затем раздувается, темная кровавая высшая точка, в которой не существует ничего, кроме этого момента, этого чудовищного напряжения. Она чувствует, видит, как младенец внутри нее протискивается вниз. Силы убывают, но сородичи подбадривают ее тихим воркованием; они правы, потому что надвигается новый прилив сил, неудержимый, как топочущее стадо зубров, воздух наполняется звуками их прерывистого дыхания — или так дышит она сама?
Внезапно боль становится резче, и, все еще ощущая в животе удары ножек, она тянется вниз, нащупывает крошечную головку, гладкую, как выдра, и хрупкую, как лебединое яйцо. Последнее усилие, от которого трещат кости, и она освобождается, скользкое тельце подхватывают и кладут ей на живот. Трясущимися руками она сжимает покрытое пушком тельце — оно мягче, чем осенняя кожа, которую до зубной боли выделывали всю зиму. На нее смотрят темные, как пещерная тьма, глазки, и она прижимает к себе малыша, глубоко вдыхает его пьянящий аромат — крови вперемешку с глиной.
Внезапно боль становится резче, и, все еще ощущая в животе удары ножек, она тянется вниз, нащупывает крошечную головку, гладкую, как выдра, и хрупкую, как лебединое яйцо. Последнее усилие, от которого трещат кости, и она освобождается, скользкое тельце подхватывают и кладут ей на живот. Трясущимися руками она сжимает покрытое пушком тельце — оно мягче, чем осенняя кожа, которую до зубной боли выделывали всю зиму. На нее смотрят темные, как пещерная тьма, глазки, и она прижимает к себе малыша, глубоко вдыхает его пьянящий аромат — крови вперемешку с глиной.