Национал-социализм проповедовал новую религию, так что все это могло показаться странным, но люди ко всему привыкают. Фюрер говорил: «Нельзя быть немцем и христианином одновременно. Или ты немец, или христианин». Он считал, что мы и есть Христос, и это было логично.

Многие немцы не хотели меняться, но все члены СС обратились в новую религию. Постепенно символы национальной гордости вытеснили символы христианства, а праздник зимнего солнцестояния – Рождество, и, соответственно, Санту очень скоро заменил Один. Мама хоть и не приветствовала эти перемены – она ведь была набожной протестанткой, как папа – католиком, – но даже она украшала традиционную елку германским «солнечным колесом». Мне нравилась новая религия, она устраняла сложные теологические вопросы.

Я сидела в одиночестве и смотрела, как танцуют «ангелы» и «пастухи».

Комендант Зурен, покачивая животом Криса Крингла, подошел к моему столику.

– Фройляйн Оберхойзер, вы совсем ничего не едите, – сказал он и поставил на стол тарелку с мясом и политым маслом картофелем.

Я почувствовала запах крови и отвернулась.

Не фройляйн, а доктор, господин комендант.

– Вам нужны силы. Мясо богато протеином и железом.

Почему он находил возможным читать врачам лекции о правильном питании?

– Мы на вас очень рассчитываем. Я понимаю – Фриц уехал, доктор Гебхардт много преподает, и вам без них нелегко. А после того инцидента…

Почему все в лагере называют то, что произошло с Халиной, инцидентом?

– Господин комендант, я в полном порядке.

И это было правдой. Хроническая бессонница для сотрудников лагеря – обычное дело.

Зурен высыпал на картофель чуть ли не всю солонку. Бинц целовалась в углу со своим Эдмундом. Со стороны это смотрелась так, будто «ангел» делает «пастуху» искусственное дыхание. Бинц недавно повысили до заместителя начальника надзирательниц, но она не собиралась в честь этого жертвовать своей личной жизнью.

– Господин комендант, мне будет легче, если мы сможем решить ситуацию с «кроликами», – сказала я.

– У меня сейчас столько хлопот. Семьдесят вспомогательных лагерей, и в каждом свои проблемы. В Сименс жалуются, что заключенные мрут прямо на койках. И потом, в ситуации с «кроликами» у меня связаны руки. Меня одернули из Берлина, и с тех пор я даже не получаю отчетов о том, что происходит непосредственно в моем лагере. А Гебхардт на контакт не идет.

Зурен был против операций с вакцинами и объяснял это тем, что ему нужны полячки в качестве работниц. Гебхардт обратился к своим высокопоставленным друзьям, и Зурена поставили на место. От него потребовали лично принести извинения – а это, конечно же, было ударом по его самолюбию.