Повернувшись к Мэри, она потянулась к ребенку:

— А сейчас дай его мне. Ты пойдешь первая. И окунешь его.

Сердце у Мэри упало. Она покосилась на Нору. Лицо осунулось, взгляд устремлен на воду.

Нэнс кивнула ей:

— Теперь поторапливайся. Надо выкупать его до того, как взойдет солнце.

— А вода не слишком холодная?

— Да мы быстро. Окунешь его и можешь опять закутать.

Мэри передала Михяла Норе. Тот захныкал.

— Вот умница!

— А добрые соседи-то здесь? — тихонько спросила Нора.

Она вся была как натянутая струна — плечи напряжены, шея вытянута, как у необъезженной лошади, глаза беспокойно рыщут, оглядывая течение реки.

Нэнс кивнула:

— Когда Они появятся, чтоб забрать своего сородича, ты сразу поймешь. — И она показала на росший у самой кромки воды не расцветший еще болотный ирис. — Расцветет касатик — верный знак, что подменыш в воду ушел. На третье утро он сам касатиками обернется, значит, к своим ушел. — И она повернулась к Мэри: — Платок-то сними!

У Мэри, что всю дорогу тащила мальчика, затекли руки. Непослушными пальцами она размотала платок. Явилась мимолетная мысль: что сказали бы ее родные в Аннаморе, если б видели ее сейчас, наблюдали бы, как в сумраке раннего мартовского утра она готовится лезть в воду вместе с увечным ребенком. Пищог, решили бы они, колдовство. Сняв платок, Мэри аккуратно сложила его и оставила на замшелом камне. Ее тотчас пробрала дрожь.

— Я одна пойду?

— Мы станем его по очереди окунать, — твердо сказала Нэнс. — Одна одним утром, другая другим.

— А не навредим ему?

— Да это же фэйри! — зашипела Нора. — Полезай в воду, Мэри. Поторапливайся, рассвет скоро!