Затем раздался звон битой посуды — это один из мужчин швырнул кувшин с потином в ствол дуба.

— Ты, сука черная! — вдруг рявкнул Шон, брызгая слюной. Остальные даже притихли, оторопев от ярости, с какой это было сказано.

Приникнув к дверной щели, Нэнс смогла рассмотреть мужчин — их было пятеро, и стояли они ярдах в десяти, не дальше. Лица их блестели от пота и выпивки.

Шон Линч покачнулся, его повело в сторону, когда, неуверенно взмахнув палкой, он выкрикнул опять:

— Ты, сука черная, Нэнс Роух, убирайся к дьяволу, там тебе место!

Повисло молчание. Нэнс затаила дыхание. Сердце ее билось тяжко, как у заживо погребенной.

Мужчины стояли не двигаясь, к ней лицом, и казалось, это не кончится никогда. Нэнс знала, что в темноте они не видят, как блестят в щели ее глаза, но ей чудилось, что каждый из них смотрит прямо на нее. Пять лиц, полных ярости и злобной силы. Каждое — огненная стена ярости.

После этой осады, длившейся, как показалось ей, целый час, мужчины наконец развернулись и нетвердой походкой двинулись назад, к дороге, на ходу перекидываясь словами.

Когда их поглотила тьма и единственными звуками остались лишь свист ветра в ветвях деревьев и легкий, еле слышный шум реки, насмерть напуганная Нэнс сползла, задыхаясь, по стене на пол. Ее била неостановимая дрожь.

В прошлый раз мужчины вломились к ней спустя два дня после того, как, придя домой, она не нашла там ни Мэгги, ни той женщины-фэйри. Тогда в хижине все было перевернуто, разбросано; на полу валялись осколки фаянса, всюду была рассыпана зола, как будто кто-то ногой разгребал и разбрасывал ее, ища что-то в очаге.

Явились они, когда уже стемнело. Они колотили в дверь ногами, стучали кулаками по штукатурке стен.

— Где она?

Нэнс, вскочив, пыталась улизнуть через заднюю дверь, но дверь заклинило.

— Нет, калинь! Где она?

— Кто?

— Где эта Шалая? Твоя тетка, что умеет всякое?

— Лечить умеет?