— Что такое, что с тобой стряслось?

— Я не хочу идти.

— Это еще почему? — раздраженно бросила Нора. Она вся дрожала от волнения. Так хотелось ей очутиться на реке, так ждала она того мгновения, когда наступит ее черед погрузить эльфеныша в воду. И ощутить его сопротивление, его нежелание уйти.

— Боязно мне, — сказала Мэри.

— Чего боязно-то? В речке купаться? Так ты вчера уже искупалась, а на этот раз только смотреть будешь.

— Слишком холодно ему будет. Вы ж сами видели, как дрожал он, как трясся, синий весь… Я за него боюсь. А сегодня утром он все ротик разевал, миссис, молока просил. Он есть хочет!

— И я хочу! И ты тоже!

— Но с пустым-то животом, боюсь я, он холода не выдержит — помрет!

— Мэри, то, что у тебя на коленях сейчас, никакой не ребенок. И Михяла нам не вернуть, если не послушаемся мы Нэнс и не окунем тварь в воду!

Казалось, девочка вот-вот расплачется.

— Мне худое чудится, — пробормотала она.

Нора зачерпнула воды ковшом и побрызгала ей на лицо:

— Хватит, Мэри!

— Да! Чудится! Все думаю, что священник бы сказал, если б узнал…

— Священник мог помочь, когда я его о помощи просила!

— Но, миссис, разве не грех это, как вы думаете? Я вот вам давеча про пищог рассказала, так мне все кажется, что и мы что-то похожее делаем. Встаем до рассвета, догола раздеваемся, тайно, в глухом месте… Я греха на душу не хочу брать. Не хочу вред ребенку сделать.

— Просто ты на давешний пищог насмотрелась. Вот оно тебе в голову и зашло.

— Там говорили, что это Нэнс его подложила.