«Боже мой! Да она ведь совсем старенькая у меня!» — жалостью, как ледком, подернулось сердце.

— А куда же нам ехать? — спросила она, поднимая на сына совсем детские, беспомощные глаза.

— Едут же все куда-то.

На дороге появились двое. Пожилой шляхтич с девушкой.

— Люди добрые! — крикнул он издали. — Возьмите нас. Я заплачý… Потом, в Варшаве. Ничего не успели взять. С дочкой ушел.

Пан Павел глянул на мать.

— Садитесь! — сказала она.

Павел под уздцы развернул лошадей. Шляхтич и его дочь прибавили шагу, побежали. Повалились в телегу.

— Слава те Господи! — перекрестился шляхтич. — Гоните, Бога ради! Казаки в округе рыщут.

Павел тронул лошадей. Поискал в повозке кнут, нашел, развернул.

— Но-о-о!

Лошади рванули, загрохотали весело колеса.

— Подожди! — перекрикивая тряску, приказала пани Мыльская.

Павел натянул вожжи, обернулся. Со стороны Погребищ, из лесу, бежали дети, женщина, старик.

— О, люди! — старик поднял руки к небу. — О, люди!

— Скорее! — крикнула ему пани Мыльская.

Детишек было пятеро, да еще у женщины на руках. Проворная ребятня забралась в телегу.

— Да это же евреи! Пшли вон! — замахнулся на детвору пожилой шляхтич.

— Сидите! — остановила детишек пани Мыльская. И повернулась к шляхтичу: — Здесь я хозяйка.

Павел подсадил женщину. В повозке стало невообразимо тесно.