— Не взять ли нам вправо? — предложил шляхтич.

— А что нас там ждет?

— Там Бердичев. Большой город.

Заплакали дети, есть захотели.

Пани Мыльская достала каравай хлеба, разделила на всех.

— Какое-нибудь варево в овражке сварим, — сказала она. — Ехать-то, наверное, ночами лучше. Днем будем дорогу проведывать, а ночью ехать.

Только они свернули на правую дорогу, как выскочило на них семеро верхами.

Самый прыткий скакал с саблей наголо. Пани Мыльская выстрелила, сабля, как рыбка, плеснула серебром в воздухе, а казак схватился за руку и проскакал мимо.

Остальные, сдерживая лошадей, близко не подъезжали.

Повозка рванулась, трое погнались, но не затем, чтобы догнать, а себе в утешение.

— Ушли! — весело кричал пан Мыльский. — Ай да мама у меня!

Пани Мыльская, деловито перезаряжая пистолет, сказала:

— Сдается мне, ружей у них не было.

Версты через три свернули в лес. Лошадей не распрягали, дали им несколько охапок травы, а сами развели костерок, сварить похлебку.

Старик только теперь, в лесной тишине, испугался наконец за жизнь внуков, дочери и за самого себя. Он молился вслух, откидываясь телом назад, словно его било волнами.

— Боже любвеобильный, пребывающий в высотах! — тянул он молитву. — Дай обрести блаженное упокоение под крылами Шехины на лестнице святых и пречистых, сиянием небесным сияющих, душе Уриеля, отошедшего в вечность, ради обета благостыни, изреченного при помине души его. В саду Эдема да будет упокой его…

— Прекрати, отец! — рассердилась еврейка-мать. — Что ты по себе читаешь упокойную молитву?

— Кто же по мне прочитает ее в другой раз?

— Возьми-ка лучше свою внучку, я помогу людям, которых нам послал Бог.

Она подошла к пани Мыльской и попросила разрешения заняться стряпней.