Целью было, чтобы все остановились одновременно.

– Один щелчок! – говорили им. – Вот что хочет слышать фюрер. Все вместе. Все как один!

И тут Томми.

Мне кажется, хуже было с левым ухом. Из двух оно причиняло больше всего неприятностей, и когда резкий крик «Стой!» орошал слух остальных, Томми рассеянно и комично шагал дальше. В мгновение ока он умел превратить шагающую шеренгу в месиво.

В одну субботу, в начале июля, в три тридцать с минутами, после череды проваленных из-за Томми Мюллера попыток маршировки, Франц Дойчер (образцовое имя для образцового юного фашиста) окончательно вышел из себя.

– Мюллер, du Affe! – Густые светлые волосы массировали голову Франца, а слова дергали Томми за лицо. – Обезьяна, ты что – ненормальный?

Томми, испуганно сжавшись, попятился, но его левая щека все равно подрагивала, кривясь в маниакально-бодрой гримасе. Казалось, он не просто самодовольно насмехается, но ему в радость эта куча-мала. Франц Дойчер не собирался такого терпеть. Его бледные глаза поджаривали Томми Мюллера.

– Ну? – спросил он. – Что ты нам скажешь?

Тик Томми Мюллера только усилился – и по скорости, и по глубине.

– Ты что, дразнишь меня?

– Хайль, – дернулся Томми в отчаянной попытке купить хоть немного снисхождения, но так и не смог произнести вторую часть.

Тут вперед вышел Руди. Встал перед Францем Дойчером, глядя ему в лицо.

– Он нездоров…

– Я вижу!

– Уши, – договорил Руди. – Он не…

– Ладно, хватит. – Дойчер потер руки. – По шесть кругов вокруг плаца, оба. – Они повиновались, но не слишком быстро. – Schnell! – погнался за ними голос Дойчера.

Когда шесть кругов сделали, им задали муштру в стиле «бегом-арш-встать-лечь-встать», и через пятнадцать долгих минут снова приказали лечь – должно быть, в последний раз.

Руди посмотрел под ноги.

Снизу ему осклабилась кривая лужица грязи.

«Чего уставился?» – как будто спрашивала она.