– Первым был ты, Шварц, – сказал Руди. И следом спросил Олафа Шпигеля: – А кто третий?

Шпигель произвел какие-то подсчеты. Она имела в виду третьего в ряду или того, кого третьим осматривали? Неважно. Он знал, во что ему хотелось верить.

– Третий, по-моему, ты.

– Ерунда, Шпигель. Ты третий.

*** НЕБОЛЬШОЕ ПОДТВЕРЖДЕНИЕ ***Люди в плащах знали, кто был третьим.

*** НЕБОЛЬШОЕ ПОДТВЕРЖДЕНИЕ ***

Люди в плащах знали, кто был третьим.

На следующий день после визита на Химмель-штрассе Руди сидел на своем крыльце с Лизель и пересказывал ей весь этот эпос – не упуская даже мельчайших деталях. Он сдался и рассказал все, что произошло в тот день в школе, когда его забрали с урока. Он даже немного посмеялся над необъятной медсестрой и выражением Юргенова лица. Но в целом его рассказ был тревожным, особенно когда дело дошло до голосов на кухне и доминошных трупов.

Много дней Лизель никак не могла выкинуть из головы одну картину.

Осмотр трех мальчиков, а вернее, признавалась она себе, – осмотр Руди.

Она лежала в кровати, скучая по Максу, гадая, где он сейчас, молясь о его спасении, но где-то среди всего этого стоял Руди.

И рдел в темноте, совершенно голый.

В этом видении сквозил немалый ужас, особенно когда Руди приходилось отнять ладони. Видение смущало, чтобы не сказать большего, но почему-то Лизель не могла от него отвязаться.

НАКАЗАНИЕ

НАКАЗАНИЕ

В фашистской Германии не было карточек на наказания, но получить свое обязан был каждый. Для кого-то – гибель на войне в чужой стране. Для других – нищета и бремя вины, когда война окончилась и по всей Европе сделали шесть миллионов открытий. Многие видели, как наказание их настигает, но лишь малая часть с радостью его принимала. Одним из таких был Ганс Хуберман.

Не годится помогать евреям на улице.

Недолжно прятать их в подвале.