Ей больно касаться грудью нижних ребер Ганса.
Ей больно касаться грудью нижних ребер Ганса.– Хорошо, Папа
– Хорошо, Папа– Она смотрит на ткань его пиджака
– Она смотрит на ткань его пиджакав миллиметре от своего глаза.
в миллиметре от своего глаза.И говорит в пиджак.
И говорит в пиджак.– Ты нам сыграешь, когда вернешься домой?
– Ты нам сыграешь, когда вернешься домой?После этого Ганс Хуберман улыбнулся своей дочери, а поезд приготовился к отправлению. Ганс протянул руку и нежно взял в нее лицо девочки.
– Обещаю тебе, – сказал он и взобрался в вагон.
Тот пополз, а они смотрели друг на друга.
Лизель с Розой махали.
Ганс Хуберман становился все меньше и меньше, и в руке его не было теперь ничего, кроме воздуха.
На платформе люди вокруг постепенно исчезали, пока никого не осталось. Только женщина-комод и тринадцатилетняя девочка.
Следующие несколько недель, пока Ганс Хуберман и Алекс Штайнер были в своих разных ускоренных тренировочных лагерях, Химмель-штрассе словно чем-то набухала. Руди стал другим – он не разговаривал. Мама стала другой – она не бранилась. С Лизель тоже что-то творилось. У нее не возникало желания украсть книгу, как бы она ни убеждала себя, что это ее взбодрит.