Обычно, когда я прихожу в дома, приходится стараться, видеть сквозь потолок, но в том здании мне повезло. Кусочек крыши уничтожили, и можно было смотреть прямо вверх. В метре от меня еще что-то говорил Михаэль Хольцапфель. Я старался не обращать на него внимания и глядел в дыру над собой. Небо там белое, но быстро пачкалось. Как всегда, оно превращалось в громадную холстину. Сквозь него сочилась кровь и заплатками возникали облака, грязные, как отпечатки ног в тающем снегу.

Ног? – спросите вы.

Да, интересно, чьих же.

На кухне фрау Хольцапфель Лизель читала. Страницы брели, никем не услышанные, и в моих глазах, когда русские пейзажи растворяются, снег не перестает падать с потолка.

Ложится на чайник, а также на стол. И на людях тоже снежные лоскуты – на головах, на плечах.

Брат ежится.

Женщина плачет.

А девочка продолжает читать, ведь именно затем она здесь, и хорошо быть хоть в чем-то полезным там, где случились снега Сталинграда.

НЕСТАРЕЮЩИЙ БРАТ

НЕСТАРЕЮЩИЙ БРАТ

Лизель Мемингер оставалось несколько недель до четырнадцати.

Папа все не возвращался.

Лизель провела еще три сеанса чтения опустошенной женщине. И много раз видела по ночам, как Роза сидит с аккордеоном и молится, упершись подбородком в мехи.

Вот теперь, решила девочка, пора. Раньше ее обычно утешали кражи, но сегодня будет возвращение.

Лизель полезла под кровать и вынула блюдо. Торопливо помыла его на кухне и выбралась из дому. Приятно было идти по городу. Воздух острый и плоский, как «варчен» кровожадной учительницы или монахини. Ее ботинки – единственный звук на Мюнхен-штрассе.

Когда она шла по мосту, за тучами уже закопошились слухи солнечного света.

У дома № 8 по Гранде-штрассе Лизель поднялась на крыльцо, положила блюдо и постучала, а когда дверь открылась, девочка была уже за углом. Она не оглядывалась, но знала, что, если оглянется, снова увидит у подножья крыльца брата – с полностью зажившим коленом. И даже расслышит голос.

– Вот так-то лучше, Лизель.