Выходя на остановке, она поймала себя на том, что бормочет «Отче наш». «И прости нам грехи наши, как и мы прощаем должникам нашим…» Сколько раз она нараспев повторяла эти слова вместе с другими прихожанами маленькой, вечно битком набитой церкви. Она ничего не забыла – ни женщин в перчатках и зимних пальто, ни опущенных глаз, ни дыхания, вырывающегося паром. Ни – тем более – материнского голоса и пристального взгляда – сверху вниз – на них с Джованни. Мать следила, чтобы они отчетливо произносили каждое слово. «Да будет воля Твоя и на земле, как на небе…» Мы – ничто, грешники, и хлеб наш насущный – милостыня.

«Как и мы прощаем должникам нашим…»

Уже тогда Джульетта думала, сможет ли когда-нибудь простить людей, убивших ее отца. И если нет, как тогда Бог простит ей ее грехи или то, что она в то время считала грехами, – вранье и невымытые перед сном ноги. И запретные желания, те самые, что выводили ее за рамки материнского «мы» – тесного, словно церквушка, в которой эти «мы» молились. Джульетта думала, что навсегда оставила прошлое в прошлом. Но сейчас она чувствовала его точно саднящее клеймо, которое ей суждено носить всю жизнь.

Место встречи выбрал Винсент. Телевышка – самое высокое и современное здание в городе. Довольно популярное, но для Джульетты риск встретить здесь кого-нибудь из знакомых был минимален. Гастарбайтеры сюда не ходили, хотя именно они возвели этот устремленный в небо гигантский карандаш, у подножия которого у Джульетты закружилась голова.

Строение заметно контрастировало с бюргерским духом баварской столицы. Здесь, на насыпных холмах Обервизенфельда, на развалинах последней войны, пройдут Олимпийские игры, покажут миру новое лицо Германии.

В лифте – новом, только что открытом – Джульетта была одна. Она вспоминала свой первый день в Мюнхене, как они с Розарией поднимались по лестнице на восьмой этаж высотки для мигрантов в Хазенбергле. Этот лифт в считаные секунды катапультировал ее вверх на сотни метров. И даже голова не закружилась, разве что в желудке сделалось щекотно. Джульетте невольно вспомнилась немецкая поговорка о сердце, соскользнувшем в штаны. В ее родном языке сердце в таких случаях подскакивало к горлу, и это лучше соответствовало тому, что на самом деле она сейчас чувствовала. Почему у немцев от страха оно устремлялось в противоположном направлении, было загадкой.

Винсент стоял у окна смотровой площадки, сунув руки в карманы пальто, рядом с подзорной трубой, приводимой в действие монетой в пятьдесят пфеннигов. При виде его четкого профиля Джульетта затрепетала. На мгновенье ей показалось, что любовь того жаркого миланского лета жива, но иллюзия длилась недолго. Стоило Винсенту повернуться – и его лицо поразило ее своей холодностью. Он был как скала, даже не поздоровался. Джульетта невольно отпрянула от окна, ей почудилось, что она летит в пропасть.