Посторонние в доме, надо переодеться, накраситься, но Лариса была не в силах отойти от открывшейся двери.

Стоя на пороге и чувствуя, как голова кружится от нахлынувшей свободы, она еле слышала следователя.

* * *

Аллочка сегодня поддерживала обвинение и, воспользовавшись оказией, навестила Ирину, и с порога закричала:

– Тебя можно поздравить!

– С чем? – насторожилась Ирина. Она никому, кроме Кирилла, не говорила о своей беременности.

– Как же? С реализацией! Такое дело поднять!

– Я тут ни при чем. – Ирина пригласила Аллу сесть.

Сегодня, как и всегда, гособвинитель выглядела ослепительно, но сейчас это не вызывало в Ирине недостойных чувств. «Это не потому, что я стала лучше, а просто я счастлива, а как человек я все еще так себе».

– Если бы не ты, эти уроды так бы и гуляли, – вздохнула Алла.

– Благодари Глеба, что сам себя перехитрил, иначе мы бы так и ходили вокруг да около. Закрыли бы Еремеева за простое убийство или пьяный разбой, такое мы бы сожрали и даже не поморщились.

– Ну да, на всякого мудреца довольно простоты, – вздохнула Алла и достала из сумочки шоколадку «Вдохновение», – будешь? Левка вчера из Москвы привез.

– Давай.

Ирина развернула тонкую серебристую обертку. Алла не знает истинной подоплеки событий, думает, что приятели все затеяли, чтобы отомстить Алексею Ильичу за роман с Ларисой Ольхович. Про аварию на лодке никто не знает и, дай бог, не узнает никогда, что за это Ольхович волновался совершенно напрасно. Несмотря на показания Еремеева, Никиту Ивановича никто не собирался привлекать к ответственности, и городить эту масштабную фальсификацию было совершенно ни к чему.

Как высокопоставленный номенклатурщик, Ольхович был надежно защищен от любого уголовного преследования.

Вырисовывался порочный круг: пока нет улик, нельзя даже смотреть в сторону Ольховича, а пока не посмотришь, улики не появятся.

Но оставлять убийцу на свободе тоже нельзя.

Пришлось Севе с товарищами организовывать подпольную слежку, и они взяли-таки Никиту Ивановича с поличным, когда он пытался усадить незнакомого мальчика в свой автомобиль.

Само по себе это не преступление и ничего не доказывает, но, к счастью, Ольхович повел себя неадекватно, стал угрожать и сопротивляться, а под конец и вовсе ударился в истерику. Повезло и в том, что рабочий день закончился, а на дежурство заступил матерый следователь старой закалки, и ему понадобилось всего полтора часа, чтобы расколоть Ольховича.

Как только тот понял, что сию секунду за ним не придут и не выручат, он немедленно начал каяться и валить все на Глеба Ижевского.