– Папа. Не надо. Я серьезно. Я знаю, ты не хотел причинить мне боль.

– Я не могу себя контролировать, вот в чем проблема.

– Я знаю. – Бен почувствовал прилив раздражения. – Мы все знаем. Но… – Он взглянул на Тони и почувствовал, как что-то изменилось – баланс сил, что-то фундаментальное. – Мне очень важно, чтобы ты понимал, что я не хочу, чтобы это на нас повлияло. Я потратил годы, пытаясь забыть об этом. Не сегодня, хорошо?

Тони слегка улыбнулся.

– Конечно, дорогой. А ты не хочешь поговорить об этом со своей матерью?

– Ни в коем случае. – Бен энергично мотнул головой.

– А как насчет Мадс?

– Я не сказал ей… Пока нет. – Бен поднялся на ноги. – Думаю, это нужно сделать.

Тони кивнул, неожиданно посерьезнев.

– Да. Обязательно. Корд знает?

– Я так не думаю. Но я не разговаривал с ней по душам целую вечность. Странно, – сказал он, снова вернувшись к мыслям о сестре. – Она теперь другой человек. Голос делает ее особенной. Как будто теперь ты должен заботиться о ней, защищать ее. Интересно, откуда это взялось? Мама говорит, что от нее.

Тони взревел от смеха, обнимая колени.

– Дорогой, я очень люблю твою мать, но, когда я впервые услышал ее пение, я чуть не отменил свадьбу. – Он сморщил нос, довольный собой. – Кошачьи кишки, что из людей вытягивали души. Или как там? «Много шума из ничего». В общем, что-то вроде того.

– Овечьи кишки.

– Как-как?

Бен уверенно сказал:

– «Не странно ли, что овечьи кишки вытягивают душу человеку?»[191] Это он про струны лютни, а не про то, что какая-то женщина орет, как кошка, которую потрошат живьем.

– Ты уверен?

Бен хохотнул.