Видишь ли, Корд так мила. Она даже сказала мне, что я сама должна исправить все, что натворила. Я благодарна ей за то, что она сделала, это здорово облегчает все. Я видела ее прошлой ночью в пляжном домике, когда сидела там, пытаясь понять, что делать. Чувствуя вину, потому что оставила детей с Беном и Алтеей. Она знает-я не имела понятия, что она знает о Тони, обо мне и девочках. Она наговорила мне ужасных вещей. Она сказала, что я потаскушка.

Потаскушка. Это гадкое слово, так папа называл меня за то, что я ошивалась с ними в те давние времена. Она сказала, что я нездоровый и злой человек, что я проникла в семью и пожирала ее изнутри. И именно из-за меня все пошло не так. Она обвиняет меня во всем, о мой бедный Дневник.

Она сказала, что наблюдала за купанием девочек и поняла, что больше не может этого выносить. Она сказала, это потому, что они такие красивые и невинные. Но что они отмечены печатью греха, и эта печать- моя вина, и, если я все еще буду рядом, это разрушит их жизнь, что в конечном итоге я их уничтожу. Она сказала, что не приезжала, потому что не хотела причинять боль Бену, но теперь он притащил ее сюда, и она не будет больше молчать, только не со мной.

«Все, чего ты касаешься, становится гнилым, – сказала она. – Я думала, что ты – хороший человек. Но это не так. Ты солгала нам, и ты ползала вокруг в надежде стать нашим другом. Ты солгала Бену, ты невинно хлопала глазами и притворялась жалкой и беспомощной, чтобы потом отравить его своим поцелуем. Ты заставила мою маму желать, чтобы у нее была такая дочь, как ты, с длинными волосами и приторной улыбочкой, вместо той дочери, которая у нее уже была. Ты пыталась и не могла заставить Бена дать тебе ребенка. Думаю, ты и моего отца обрабатывала годами. Не удивлена, что он связался с тобой». Я СКАЗАЛА ей: «Корд, все это неправда», – но шум, разрывающий мою голову, громкий, оглушительный шум, не прекращался. Я сказала ей: «Корд, я люблю тебя больше, чем кого-либо из них. Ты мой друг». «А ты мне не друг, – ответила она, плача. – Ты – змея. Ты проскользнула в семью и отравила нас. Мы были в порядке, пока тебя не было. Нас было четверо. Мы были счастливы». Она настолько побледнела, что я видела голубые венки на ее лбу и щеках. Ее большие-большие серые глаза, ее густые черные ресницы. Обычно в ее глазах прячется улыбка, как бы она ни грустила. Но не теперь. Больше нет. Она продолжала говорить все эти вещи там, на диване в пляжном домике, а я стояла у двери, дрожа от холода: «Ты отравила нас. Ты разрушила нашу семью. Ты ужасный человек. Ты ужасный человек».