— Эге, да здесь не на шутку занимаются судостроением, — проговорил Верещагин. — Посудины делают основательные.

— Еще бы не строить! Лес да вода у нас только и есть, — желая поговорить с видным человеком, пояснил стоявший рядом с ним пассажир из села Шуйского. — Этим люди и кормятся. А я вот им товарцу разного подвезу. Торг предвидится. Скоро у них получки начнутся. Кто чем живет-с!

— И давненько здесь этим народ промышляет? — обратился Верещагин к словоохотливому торгашу.

— Точно не могу сказать, но известно от стариков, что и для Петра Первого суда строили наремские да дороватские мужики, когда его величество неоднократно мимо наших мест путешествовали в Архангельск, Про это и в старых книгах есть…

— Слышь, Лидуся, какие здесь мастера! Вот не знал! А я-то по недомыслию заказал себе барку в Яренске построить. Здесь бы заказать!

— Да, против наших баржевиков-мастеров не нахаживать. Предки-то самому Петру угодили. А у того понятие было немалое в этом деле. Однако и яренские не на плохом счету… А вы, позвольте спросить, — не унимался пассажир, — не по особым поручениям? Не насчет постройки железных дорог?

— Нет, — уклончиво ответил Верещагин.

— Пока у нас есть река Сухона да лошадей вдосталь, нам железные дороги не нужны-с. А кто вы будете?

— Я Верещагин.

— Очень приятно!

— Почему очень приятно? Разве моя фамилия вам известна?

— Как же, как же! Помещик из-под Вологды — так я понимаю?

— Вроде этого.

— А вы про художника Верещагина слыхали? — обратилась к пассажиру Лидия Васильевна.

— Никак нет, не наслышан. В художествах я не разбираюсь. Наше дело — купить-продать, и то слава богу.

Лидия Васильевна рассмеялась и, толкнув мужа локтем в бок, тихонько сказала:

— Здесь, Вася, ваш брат художник не в почете. Куда ты меня завез?

— Это еще цветочки, дорогая. А дальше в лес — так больше дров.

Утро начиналось и на пароходе. С кухни доносился запах разваренной рыбы. Где-то внизу, под палубой, звенела чайная посуда, пиликала тальянка-черепанка и чей-то испорченный водкой голос уныло тянул частушку:

— Горе-то какое! — усмехнулся Верещагин. — Трои сани, лошадь в расход пустил, — и всё зря.