Солнечные птицы, которые так пленили Берил во время ее приезда сюда, все еще порхают по саду в поисках нектара. Я видел парочку утром, после того как перечитал ее письмо. Они порхали от одного цветка к другому: переливчато-синие сгустки жужжащей энергии. Создания настолько легкие, что цветок гибискуса едва качнулся под их весом, когда они, сев на лепестки, опустили свои длинные клювики в его чашечку. Я понимал, почему Берил называла мою мать их именем.
Меня окружали деревья, которые росли там уже более сотни лет, они появились на свет задолго до рождения меня или Гаятри. У нее был особый способ общения с ними, она хвалила их за новые листочки и цветы, поглаживала невзначай, словно домашних любимцев. Я дважды видел, как она стояла ночью на крыше нашего дома, закрыв глаза и подняв лицо к луне, губы ее шевелились – она что-то неслышно шептала. Волосы черными волнами растеклись по ее спине. В такие моменты моя мать была двойственным существом – принадлежала как земле, так и воздуху, но никогда всецело чему-то одному. Она могла взлететь, став ночной птицей, или же руки и ноги ее могли превратиться в корни и ветви, а тело – в древесный ствол. Все казалось возможным.
Признаюсь, я тоже разговариваю с деревьями, которые посадил, и, когда прогуливаюсь у реки, слушая тихие звуки водоплавающих птиц и далекие глухие удары, с которыми мужчина-прачка колотит о прибрежный камень белье, мне вспоминается именно тот образ моей матери и ее залитое лунным серебром лицо. Травы, солнце, небо, луна, – все они были ей ближе, чем люди, они были ее религией, как стали и моей. Отец прожил всю свою жизнь, не замечая мира природы. «Ну и глупость, ну и слепота», – должно быть, говорила ему мать. Словно человек, который ни разу в жизни не открыл окна и просидел все время при искусственном свете, когда снаружи сияла луна.
«Я задул светильник, – писал Рабиндранат Тагор, – собираясь лечь спать. Едва я сделал это, как сквозь открытые окна в комнату ворвался лунный свет, повергнув меня в изумление… если бы я отправился в кровать, оставив ставни закрытыми и потому упустив это зрелище, лунный свет никуда бы не делся и нисколько не возражал бы против глумливого светильника внутри. Даже если бы я остался слепым к нему всю свою жизнь, – позволяя светильнику гореть до победного конца… даже тогда луна все равно бы там так и висела, с ласковой улыбкой, скромно и спокойно, дожидаясь меня, как делала это веками».