Дину сказал, что некоторые заключенные провели добрую половину года, запасаясь картами, компасами и прочим снаряжением. Один из них, Генрих Харрер, известный альпинист, каждый день тренировался с таким неистовством, какое должно было навести надсмотрщиков на мысль, что он к чему-то готовится, но они в его действиях видели лишь мазохизм: он же как-никак немец[103] и должен наслаждаться умерщвлением всего, что оказалось у него под рукой, даже своей собственной плоти. Харрер привел себя в форму, сделавшую бы честь любому высокогорному альпинисту, и знал обо всех ошибках, которых нужно было избежать, потому что попыток побега он уже предпринял несметное количество. В конечном итоге Харрер исчез, возможно, скрылся в Гималаях, как и небольшое число других пленных. Среди заключенных, решившихся сбежать вместе с Харрером, был обычный немец, гражданский, с Явы, но его так прихватила дизентерия, что он сам сдался. В лагере его ждала одиночная камера.

– Я обыскал его и его сумки после того, как его привели обратно. Смотри. – Дину протянул мне фотокарточку и посветил на нее фонарем. Карточка немного смялась, и нам пришлось ее разгладить. Небольшая компания улыбается в камеру. Женская рука гладит собаку.

Рука моей матери.

Она не улыбается, сидит, положив подбородок на колени и устремив все свое внимание на собаку, коротко подстриженная незнакомка. С такой прической черты ее лица кажутся острыми, эльфийскими, как у строптивого мальчишки, сбежавшего из школы. Но это точно она, в этом у меня нет никаких сомнений. Рядом с ней щурится на солнце мистер Шпис. Кажется, будто весь свет на снимке собрался в воронку и изливается сверху на них двоих. Золотая голова мистера Шписа полыхает ярким пламенем, а вокруг темных волос моей матери горит огненное кольцо.

Небу над возвышением, где мы сидели, не было ни конца ни края, вокруг ничего, только растянувшиеся на многие мили черные тени, в темноте какое-то шуршание – мышь, заяц, леопард, – мне было все равно. Дину закурил по новой. Я и забыл, что тоже хотел. Я шесть лет не видел ее, даже на фотографии.

– Этот снимок был сделан года четыре, может, пять назад, – сказал Густав, немец, в одиночную камеру к которому меня на следующий день привел Дину. Мужчина выглядел заросшим грязью и полуголодным, ему все еще нездоровилось и два раза за время нашей беседы пришлось мчаться к туалету. Он выпил грязной воды из ручья. «Не сделал бы этого, – был бы уже в Тибете с Харрером и остальными», – ворчал он. Густав говорил по-английски с акцентом, напомнившим нам о мистере Шписе, и, как и в прошлом, нам часто было сложно его понять, но, когда мы с Дину потом сравнивали наши записи, нам удалось восстановить упущенные нити повествования. Густав начал свой рассказ с того, что он приехал в Индию в декабре прошлого года, что его корабль пришвартовался в Бомбее, и не успел он глазом моргнуть, как пришло лето, жара стояла адская, асфальт плавился, и он думал, что не выживет. В один из дней случилась гроза, и он попробовал сбитый ветром манго, первый в своей жизни.