– А я хотел у тебя чуть правды занять, поискать, как ищут бабы друг у друга вшей, – усмехнулся Устин.

– Не надо, о правде я тебе больше ничего не скажу. Правда меня убила. Уже не воскресить. Но не думай, что я стал Фомой неверующим. Если там, наверху, – Шибалов показал в потолок, – и задумываются добрые дела, то здесь, на низу, – бросил он палец в пол, – те дела извращаются, опошляются и подаются народу в искаженном виде, как человек в кривом зеркале. Прощай! Постучи, пусть отведут меня в камеру. Задыхаюсь!..

Устин долго шагал по камере. Вошел Лапушкин.

– Ну что, признался тебе Шибалов в своих грехах?

– И не стыдно вам у меня такое спрашивать? Если бы даже и признался, то всё равно я бы вам ничего не сказал. Скажу другое: если мы будем ломать таких, как Шибалов, Русь скоро обеднеет, людьми обеднеет, правдой тоже. Если бы, гражданин следователь, если бы я рассказал вам о себе, о Шибалове, о моих друзьях, моих метаниях, то вы стали бы мудрее, старше бы стали и еще больше бы полюбили свой народ и Россию.

– А вы расскажите, я тоже плохо стал спать ночами, буду приходить и слушать вас, Устин Степанович.

– Хорошо, я расскажу, только вы это не записывайте, а памятью сердца берите.

– Согласен.

И пошли ночи, то лунные, то хмарные, то звездастые. Устин рассказывал о себе, о друзьях, о России. Ничего не таил. А чего таить, тем более от понимающего человека? Ведь следователи тоже люди, нередко с тонкой душой и чутким сердцем. Таким оказался Лапушкин. И это еще раз опровергает мнение, что, если следователь пускает слезу, такому, мол, не место в органах.

– Самое страшное, Костя, это когда тебя пронизывает боль за всю Россию. Страшная боль. Но эту боль не в твоих силах унять. Боль за свой народ, за дела неправедные. Вот и мечешься, а выхода-то из этой клетки нет. Она накрепко закрыта. И такие люди не живут долго, Костя, не живут. Они либо бросаются очертя голову под пули, либо затаиваются и медленно умирают. Вот так же медленно будет умирать Шибалов, который и принял, и не принял большевиков. А вот Ленина принял, поверил в его мудрость.

– Но ведь Ленин – это и есть большевики!

– Оно-то так, но далеко не так. Таких, как Ленин, – меньшая половина, а может быть, просто единицы, и меня страшит, что он болен. Очень страшит. Грустно будет нам, когда не станет Ленина, этого смелого и мудрого человека. Человека, который повел народ за собой. А кто и как поведет его дальше? Троцкий? Не нравится мне Троцкий, слишком много говорит. Каменев? Его мужик любит, он их защитник. Может быть, Каменев. Но только если умрет Ленин, то Россия останется сиротой. Ты уж поверь мне. Я тебе рассказал о себе все, ты понял, принял меня, теперь просто поверь.