– Суд постановил…

«Что же он постановил?»

– Два года тюремного заключения…

«Да это же не обо мне. Два года, кому же присудили два года тюремного заключения?»

– Подсудимый может обжаловать заключение суда…

И как же страшно слушать эти четкие, казенные слова. В бою куда проще. А здесь… Здесь по бокам стоят два милиционера, положили руки на кобуры…

– Подсудимый Бережнов, вы согласны с постановлением суда?

– Да, согласен, – вяло проговорил Устин.

– Увести подсудимого…

«Значит, не расстрел. Ах да, два года тюремного заключения. Но почему меня не приговорили к расстрелу, как того просил прокурор?»

– Да очнись ты, Устин Степанович, – тряс за плечо Лапушкин.

– Все хорошо, два года – не вся жизнь. А потом это надо, очень надо, а почему – ты позже поймешь, – гудел Шевченок.

– Можно было бы оправдать, – хмуро проговорил Лагутин.

– Нельзя. Так надо, потому не гуди, – ворчал Шевченок.

– Очнулся. Теперь слушай, завтра в полночь тебя заберет с собой Лагутин. Ты должен встретиться с Саломеей. Эту встречу мы устроим в Чугуевке. Передохнешь дней пятнадцать – и снова к нам на отсидку. Понял? А то говорят, что Саломея чуть не застрелилась.

– Понял, – пришел в себя Устин, увидел, что он уже в своей камере.

– Жить будете в зимовье. Нет, никто вас охранять не будет. Винтовку дадим на всякий случай. Успокоишь. Дадим ей возможность приезжать сюда и жить с тобой. Будешь жить в трудовой колонии. Дело знакомое: земля, хлеб, овощи. Все это вы будете сами сеять, сами убирать, – спокойно говорил Лапушкин. – Ты просил тебе поверить, мы поверим. Если, когда ты отбудешь срок наказания, вдруг тебя позовем, то не шарахайся и не пугайся. Служить России ты обещал? Ну вот и договорились. Прощай! Кто знает, когда мы ещё встретимся.

– А ты куда уходишь, Костя?

– Уезжаю в Москву на учебу. Ты сам говорил, прости, что говорю «ты», так ближе и роднее, что следователь должен знать в сто раз больше подследственного. Вот и хочу всё это знать.

– Похвально, если так.