— Не выдумывай, — остановила балаболку Таисия. — Рассказывай правду.

— Чес-стное слово! Не брешу... Опосля подъезжает на большой машине ишо мордатый немец, какой в газете...

— Корреспондент, что ли, — подсказала Варя.

— В аккурат он! Слоняется по хате, по двору. Встрамил глазюки, и всё! «Ой, — думаю, — голодный мужик. Надо удирать, а то на старости лет ссильничает, позора не оберёшься». Вон Тонечку, Варину сестру, сказнили румыняки!

— Душа болит болем — не могу, — заволновалась Таисия, качая головой. — Иной раз приснится дорогая кумушка, так ясно, как живая.

— Царство ей небесное! Все там будем, — вздохнула Торбиха и, взяв щепотку семечек, помолчала, скорбно стянув губы. — И только я вознамерилась в калитку рыпнуться, как энтот самый из газеты требует с недоговором: надобно пропечатать фотокарточку донской казачки. Ты, дескать, обличьем подходишь по всем статьям. «Ни боже мой! — отказываюсь. — Завтра вас ищи-свищи, а наши придут, увидют в газетке моё физиономие — в лагеря сошлют!» Доказывает, мол, газета германская и доступу к ней нет. «Я тебе, матка, — уговаривает, — выдам две банки концервов и шоколаду. Соглашайся, прославишь и себя, и Тихий Дон в разных странах».

— Да послала бы подальше! — выкрикнула Лидия.

— Боязнь одолела. «Ну, давай, мол. Щёлкай». Он, холера, обращается к немцу-коннику, а тот лыбится и зачинает раздеваться. «Ну, — думаю, — пропала! Будут амором сильничать!» И к двери! А мурлан загородил дорогу и успокаивает: «Не боись. Мы тебя обмундируем. Чтоб была воинственной!»

— Ох вляпалась! — крутнула головой Антонина.

— Влезла я абы-абы в галифе, гимнастёрку дают. Опосля того — сапоги и ремень. Кубанку позычили и саблю. В обчем, спуталась не хуже атамана. Вывели на крыльцо. Мурлан аппаратом прицелялся-прицелялся и требует на коняку залезать.

А я кобыл смалочку боюсь! Молю пощадить — не слухаются. Втроём закинули в седло, дали поводок. А коняка на дыбки! «Упаду, — думаю, — косточек не соберут». А мурлан бегает, щёлкает. Сжалился казак усатенький, осадил кобылу. Сполозила я наземь. Разделась. А немчуган заверяет: «Так и в газетке пропишу под фотокарточкой: «Лихая казачка Мотя защищает Дон». А концервы, морд оплюй, зажилил.

Женщины заулыбались. Варя откинулась назад и захохотала:

— Ой, представила тебя, тётка Матрёна, в штанах!

— И верно, стыдобище, — согласилась рассказчица. — Была б я цыбатая[45] — ишо так-сяк, а тута... Коровяка в галифе. Надо было больной прикинуться...

Заливистый лай Жульки призвал Лидию к окну. Двое военных в форменных шапках, с тёмно-синими петлицами на воротниках шинелей, с кобурами на поясах, шли по двору вслед за Прокопием Колядовым. Сердце дрогнуло! Подруги, увидев незнакомцев, догадались, как и Лидия, что пожаловали они неспроста. Тётка Матрёна, побледнев, мигом подскочила с лавки, вместе с ней засобирались домой Антонина и Варя. Лишь Таисия сохраняла спокойствие.