— Кто это, в очках?

— Представитель Павлова в Шахтах, Доманов.

Павел Тихонович вспомнил, что атаман сетовал на безынициативность своего начальника штаба и, собираясь заменить его, называл именно эту фамилию.

— И чем же хлеб зарабатывал раньше, при Советах?

— А бог весть! Слышал, снабженцем был в Пятигорске.

— А как здесь оказался?

— Вроде бы давний знакомый Павлова...

Профессор Миллер, которому Одноралов предоставил слово, поднялся, держа в подрагивающей руке бокал с красным винцом:

— Друзья мои! Мне не приходилось носить военную форму. С юности я выбрал поприще науки. История, смею утверждать, наука не только о прошлом. Верные знания позволяют объективно оценивать настоящее и предвидеть. История казачества свидетельствует о величии дел, несгибаемости духа и ошеломляющей храбрости! Напомню слова Ермака накануне битвы с Кучумом, когда малодушные стали роптать: «О, братия наша единомысленная, камо нам бежати, уже осени достигши, и в реках лёд смерзается; не дадимся бегству и тоя худыя славы себе не получим, ни укоризны на себя не положим, но возложим упование на Бога; не от многих бо вой победа бывает, но свыше от Бога помощь даётся... Воспомянем, братие, обещание своё, како мы честным людям перед Богом обеты и слово своё даша, и уверившися крестным целованием, елико всемогий Бог нам помощи подаёт, а отнюдь не побежати, хотя до единого всем умрети...» И ныне не число воинов, а дух казачий и Божья помощь могут принести победу. Я считаю себя донским казаком, хотя в жилах течёт немецкая кровь!

Ему зааплодировали.

— Царь даровал моих предков за верную службу и землёй, и этим великим званием. Войсковые атаманы Павел Граббе, Фёдор Таубе, Михаил Граббе, много сделавшие для Донского края, также были немцами. Казаков и немцев роднит ратный дух. Об этом не устаёт говорить Пётр Николаевич Краснов, наш прославленный атаман и писатель. Предлагаю тост за его здравие и скорый приезд!

Пирующие выпили стоя. Одноралов сочным тенором, громко завёл:

Вытянувшись, подтягивал и Павел Тихонович, как всегда при общем пении, с особой остротой понимая слова гимна Донской республики:

С криками «ура» и «любо» снова выпили. Тосты пошли вразнобой. Они не отличались оригинальностью. «За донских казаков и Германию!» — таким восклицанием завершали свои монологи все говорившие. На предложение Одноралова «толкануть речь» Павел Тихонович, заметно охмелевший, грубо возразил:

— После! Я знаю, когда...

Он довольно быстро потерял интерес к застолью. Угрюмо оглядывал сподвижников. Они роились перед глазами: одни пили и спорили, другие беспрестанно курили, третьи танцевали с казачьим ансамблем, вовремя появившимся в зале, и «играли» под гармонь песни. Павлу нравились рассудительные полковник Ёлкин и профессор Миллер, но какие из них ратники? А прочие, собравшиеся в этом ресторане, не вызывали уважения. Постоянно мельтешил, угодничал очкастый Доманов. Журчал, журчал его голосок. И порой Павлу Тихоновичу казалось, что в зале не один, а трое или четверо Домановых. Зарумяневший и грузный Духопельников вёл себя по-скотски, крыл матом. Сюсюкин нервно теребил бородёнку, шнырял глазками. Кубош, долгую речь которого Шаганов переводил рассеянно и неточно, держался со снисходительностью истинного хозяина. С ним всё было ясно, он — офицер пропаганды. Но эти... В сущности, оборотни, сменившие шкуру советских патриотов на мундиры ревнителей Дона!