— Что с вами? — вымолвил он участливо.

— Ничего. Спасибо! — Настороженные тёмные глаза посветлели. — Дотанцевалась, что каблук сломала. Щиколотка припухла... Я дохромала бы кое-как, да, боюсь, не успею до комендантского часа...

— Я довезу вас. Один момент!

Павел Тихонович глянул в оба конца сумеречной улицы, она была совершенно пустынна. Лишь вдалеке, у подъезда трёхэтажного дома, гомонили мальчишки. Несколько минут они простояли молча, провожая глазами грузовики с солдатами. Заметив, что бедняжка дрожит от холода, Павел Тихонович решительно сказал:

— Так мы можем торчать до второго пришествия! Уж не смущайтесь, но придётся ради вас тряхнуть стариной.

Она с изумлением и усмешкой глянула в его близкие глаза и, вмиг оказавшись на весу, засмеялась, замотала головой:

— Ой, упустите! Вторую ногу сломаю, как тогда добираться? Можно, я возьму вас за шею? Вам легче будет...

16

16

...Она целовала его в каком-то отчаянном восторге, неутолимо и бесстыдно, не давая остыть, зазывая и дразня губами, — и оба в пылу ликования, слитности тел ощущали, как сумасшедшая волна, подхватив, уносит их в ночь, изумляя новизной чувств и желаний. И этот непостижимый, сотканный из мгновений блаженства мир, казалось, навек отрешил от всего реального, страшного, земного и его можно удерживать вдвоём бесконечно...

Но утром опять началась война.

Разбудил их ещё более массированный авианалёт, чем в предыдущие дни. В гостинице поднялась суматоха. Сапоги загрохотали по коридорам, по лестнице. Громкие возгласы несколько минут доносились с улицы, потом заглушили их моторы заведённых автомобилей, грохот бомб, пронзительно завывающая сирена.

Они лежали не шелохнувшись.

— Откуда ты взялся? — усмехнулась Марьяна, поворачиваясь и прижимаясь к нему всем своим длинным, расслабленным телом. — Не молоденький. А никогда не было так...

Он молча рассматривал её лицо.

— Возьмёшь меня с собой?

— Возьму.

— А если не разрешат? Ты же немецкий офицер.