— Поженимся.

— Врёшь? Дурачишь ты меня...

Марьяна порывисто села на кровати, ёжась и встряхивая гривкой своих тёмно-золотистых волос. Искоса глянула на Павла, как будто не замечая его восторженного взгляда, и, обнажённой, легко встала на ноги, отдёрнула синюю оконную штору. В матовом отсвете снежного дня, напротив тусклого окна, фигура этой молодой женщины была столь совершенна, что Павлу невольно вспомнились изваяния. Поистине земная богиня была рядом с ним в этой нахоложённой, неуютной комнате старой гостиницы. Сколь пленительны были черты лица, линии бёдер, ног, плеч, как трогательны были чашечки локтей, пунцовые бутончики сосков, розовеющие — с дужками золотых серёжек — мочки. Потрясающее, незнакомое прежде чувство захлестнуло его, завихрило в эти последние дни, промелькнувшие одним мгновением. Не только ненасытность в обладании женщиной испытывал он, но и непривычно беспокойное желание заботиться о ней, помогать во всём, даже — баловать. И эта ласковая участливость Павла была сродни отцовскому покровительству, хотя разница в возрасте была всего в пятнадцать лет. Знать, сближала, роднила война по своим неведомым законам, множа и радость, и грусть...

— Бомбы рвутся совсем близко. Одевайся! — поторопил Павел.

— Ты что, боишься?

— За тебя боюсь.

— Трусливый сто раз умирает, а храбрый — в единый миг!

— Это лучше сыну своему скажи. А я и без пословицы знаю, — грустно улыбнулся Павел. — Весь в рубцах...

Марьяна босиком зашлёпала в ванную; прибежала оттуда, прихрамывая, бодрая, пахнущая земляничным мылом, вся смуглая кожа — в пупырышках. Она бросилась к Павлу, надевшему форму и сапоги, прижалась, согреваясь в объятиях.

— Самое хорошее быстро проходит, — с горечью проговорила Марьяна, елозя щекой по рукаву его френча. — Случайно встретились, вместе были, расстанемся... И забудем друг о друге!

— Я сейчас же, как только пойду в комендатуру, узнаю, что нужно, чтобы зарегистрироваться.

— Да? Впрочем, тебя всё равно отправят на фронт... Что это решит?

— Я — русский эмигрант. Привлечён, правда по своей воле, к службе в Восточном министерстве. По возвращении в Берлин меня, без всякого сомнения, уволят из армии. Мы сможем быть вместе.

— Сирена стихает. Мне пора.

— Давай пообедаем в ресторане.

— Нет. Меня ждут дома.

— Поведу под арестом.

— Сергей воевал в Красной армии. Ноги лишился. А я изменяю с немецким офицером... Даже замуж собираюсь! Отвратительно это...

— Одевайтесь, ваша светлость! Мы на эту тему уже говорили.

Марьяна надолго умолкла, душевная смута не покидала её до самого дома. И резкую перемену в её настроении Павел не только простил, но и объяснил по-своему, отнёс к неизбежным издержкам женского характера.