Гервиг, который был ещё грязней, чем утром, пятился из зарослей краснотала к реке, отмахивался от овчарки кривулистой жердиной. Собака отбегала и снова ожесточённо бросалась на преследуемого. Тот озирался, пока не заметил с двух сторон милиционеров. Длительная облава и обход по дворам увенчались успехом.

Но пленный, издав гортанный крик, захромал к реке и не останавливаясь побрёл по мелководью, провалился по грудь. Холин выхватил пистолет, выстрелил вверх.

— Стоять! Я приказываю вернуться назад!

Немец оттолкнулся палкой от дна и, подтянувшись, вскарабкался на угластую льдину. Даже смотреть было жутко на мокрую лохматую голову, на обвисшую шинель, с которой струилась чёрная вода. Наверно, он не понимал, что его ледяная лодчонка правит к водовороту, дробящему крыги в крошево. Дикий восторг отражался на застывшем лице!

— Скаженный! Погибель шукае, — покачала головой тётка Степанида, перевязывая узел платка.

— Собаке-фашисту и смерть такая! — выпалила Матрёна.

Холин держал пистолет в руке и, наблюдая, что-то приказывал милиционеру. Тот сдёрнул с плеча карабин. Клацнул затвором.

Снова над грохочущей рекой пронёсся распалённый крик:

— Я повторяю! Немецкая сволочь!

Между тем вопреки опасениям льдину оттёрло к большому затору. И обречённый, дразня, помахал рукой милиционерам, перепрыгнул на другую льдину, с неё — на сплошной блистающий каток, откуда было близко до верб противоположного берега.

Со стороны майдана раздался невнятный мальчишеский крик и перебор копыт. Лидия, как и другие, не обратила на это внимания. Она с трепещущим сердцем следила за происходящим перед глазами.

Безумец плыл на льдине, отдаляясь, радостно ревя.

Трра-ах-ах-та-а-а... Раз и второй раскатились выстрелы.

Пленный вдруг подпрыгнул и, точно подрубленный под колени, упал навзничь.

Кто-то из баб громко вскрикнул. Разом спутались взволнованные голоса и восклицания:

— Доскакался, холера!

— Хоть и фриц, а человек...

— Какие они были, когда пришли, ироды? И какой этот захлюстанный!

— Ой нет... Неможно на такое смотреть. На расстрел...

— Нечего было удирать. Другие военнопленные работают, а этот, надо же, взъерепенился.