— Далеко до лета! А у тебя рёбра, как карандашики, перечесть можно.

— Летом и тютина, и сливы, и груши...

— Ты бы не растравлял себя. Не фантазировал! Даст Бог, до зелени дотянем.

— Мы с Колькой Наумцевым на сусликов собираемся. Может, выльем, пока в балках вода. С мясом будем! У него и собака зверьков берёт!

— После расскажешь. Закрывай глазки и — спи. Ни о чём не думай, — остановила говорушку Лидия.

А на дворе ярился ветер, то усиливая, то относя громыхание ледохода. По окнам сёк дождь, дребезжал отошедшим от рамы стеклом. Федюнька почему-то вздыхал, ворочался, привлекая внимание дремлющей матери. Наконец не выдержал, вымолвил жалобно:

— Как же не думать, когда пацаны задразнили. Проходу не дают. А вчера и побили...

— Тебя? Батюшки-светы! За что?

— Да Коляденок... Приставал, обзывался. В лужу глубокую копырнул, а я его по ряшке! Он с их края мальчишек подговорил... Только я, маманюшка, не заплакал!

— Горе ты моё луковое! — попеняла мать, встав на колени и ощупывая голову своего сорванца. — Нигде не болит? Правда? Ну зачем ты с верзилой схватился? Всем клички дают. Ты не отзывайся!

— Я пробовал. Не отстают! Так «фрицем» и крестят. И дедушку Стёпу ругают по-всякому. Витька брехал, что он немцам ботинки лизал. А я, как услышу, снова Коляденку врежу!

— И дай! — вырвалось у Лидии, опалённой гневом. — Заступись за дедушку!

— Я помню, он мне пряник здо-оровенный привозил! И стишку учил: «Вот уж солнце встаёт, из-за пашен блестит». А деда Тихон показывал, как драться. Разок под дых, опосля — по скуле.

Лидия обхватила сынишку за плечи, сбивчиво зашептала:

— Никого первый не трожь. А если обидят, не робей! Дай сдачи! И помни... Все твои родные — хорошие люди. И дед Степан был справедливый человек. Витькину сестру из списков вычеркнул, чтобы в Германию не угнали. А теперь этот паршивец... Ты не слушай их! Они дразнят по глупости. И так говори: вот вернётся отец с фронта, он вам языки укоротит!

Поддержка матери Федюньку окрылила. Он подождал, пока она уляжется, и решительно предложил:

— А давай уедем! Мне места мало — клюют. Тебя в тюрьму сажали. Папанька ещё на войне. Может, к бабушке Поле удерём?

— Знать бы, где они сейчас, — со вздохом отозвалась Лидия и, отвернувшись к стене, окаменела. Лишь подрагивало неприкрытое одеялом плечо.

Федюнька догадался, что маманюшка плачет. И не шевелился, молчал, боясь расстроить ещё сильней. Наказывал дед Тихон терпеть и тайны хранить. С возникшим перед глазами образом бородатого прадеда, по ком скучал, он и уснул...

С воспалёнными, точно ослепшими глазами, Лидия поднялась затемно. Зажгла в горнице коптилку. Как заведённая, принялась растапливать печь. Выбрала из поддувала сажу, притащила с веранды мешок с кураем[54] и, царапая руки, доверху набила горнило колючими веточками. Подпалив, стояла и слушала рокот пламени и не могла отрешиться от думок — вязались они бесконечными узелками.