— В Пронской были. Чёй-то строили, — возразила Матрёна Колядова. — Их бабы наши миловали, жратву кидали. Вон, у Лидки спроси.

Лидия вздрогнула. Но разговор перекинулся на другое, третье. И больше никто о сбежавшем пленнике не вспоминал.

А Лидия встревожилась ещё сильней! Немец был слаб, и силы могли оставить его на берегу или на подворье, если снова приблудится. Свою непричастность уполномоченному НКВД она доказать не сумеет. И тогда... Лидия едва сдерживала себя, отвлекалась бабьей болтовнёй...

Подошли к выгону, подернутому пушковой травкой в золотых звёздочках горицвета. Дорога вильнула к реке, огибая ближний двор. С пригорка в три стороны открылась степь, а под крутояром, в полустах метрах, — речное русло, излучина. И невольно женщины остановились, изумлённые вешней стихией в понизовых отблесках заката.

Половодье разметнулось с бунтарской удалью! Не прежняя тихая речка, а широченная стремнина пласталась мимо, спрямив берега, — будто рассёк даль гигантский мерцающий меч. Изжелта-темный бурный поток сплавлял по течению льдины, — их щербатые стаи цеплялись боками, кружились, подплясывали, диковинными рыбинами выбрасывались на берег. Перекипающие струи подтачивали глинистые обрывчики, увлекали всё, что попадалось на пути. На стрежне крыги[57] дыбились, отливая зеленоватым мрамором. Там, на середине реки, ещё обозначались круговины зимостоя, хранящие проследки санных полозьев и колёс, пучки камыша, глудки навоза, тальниковые прутья, серебристую россыпь тополиной щепы. Поминутно гул реки то стихал, то свирепел. И невиданное многоводье, и грозная ледовая рать, и сокрушительные над рекой раскаты — это великое празднество природы заворожило, наполнило женские души чувством удивления и бесхитростной радости.

— Прямо ледовое побоище! — засмеялась Надюша Горловцева, щурясь от ветра и обнимая Лидию за плечи. — Весна! Скоро соловьи запоют.

— И ты влюбишься, — предсказала, усмехнувшись, подруга.

— В кого? Женихи на войне... Гляди!

Вдоль берега, по вязким огородам, бежали, пригибаясь, два милиционера с карабинами в руках. Они вытягивали шеи, что-то искали глазами, замедляя ход, и снова заполошно месили чернозём сапогами. Казачки зашушукались.

— Значится, правда! Не соврал Антипка.

— Никак немца травят?

По проулку, спускающемуся от майдана, на берег выскочили ещё два милиционера, — в одном из них Лидия узнала Холина. И обмерла, поняв, что они спешат сюда.

— А вон немец! — как будто недоумевая, вымолвила Прасковья Селина, оглядываясь и пунцовея от испуга.

— Он, бабоньки! В шинели ихней. Путляет, гад! — злорадно тараторила Матрёна, вышедшая к самому берегу.