Только теперь она с недоумением узнала одного из пленных немцев, которых подкармливала прошлой осенью. На неё смотрел жалкий, полубезумный оборванец. Смуглое лицо в густой щетине, горбатый нос, углисто-черная шевелюра взаправду делали его похожим на захудалого чёрта. Одет этот бродяга был убийственно легко: короткая шинелька с болтающимся на пуговице хлястиком, грязные форменные штаны, дырявые ботинки.

— Как ты нашёл меня? — растерянно вымолвила Лидия, оценивая происходящее и холодея от мысли, что беглеца найдут в её дворе.

— Мишя! Мишя прифет передать! Дом и большой дерефо... Я малшик спросить, — он сказать.

Лидия с досадой вспомнила, что когда-то дядька Мишка Наумцев, ездивший в Пронскую, передавал поклон от пленного. Он, длинноязыкий, зачем-то и объяснил, где она живёт.

— Я не поняла... Ты удрал? Сбежал из-под конвоя? — посуровела Лидия, в которой боролись жалость и непримиримое желание немедленно выгнать сумасброда.

— Да! Бешать...

— Вот что, друг любезный, — объятая решимостью, строго сказала Лидия. — Выходи и чеши-ка подальше! А лучше в сельсовет. Добровольно сдайся. Всё равно от милиции не скроешься.

Гервиг вдруг скакнул назад и стал объяснять по-немецки, как будто хозяйка могла понять.

— Das ist nicht moglich! Jch will zu Hause unsinnig. Dort sind Eltem und liebe Lotta! Jch gehe nachts[55].

— Какой там дом... — осадила Лидия, услышав знакомое со школы слово.

— Mein Vater sagte: wenn etwas schwer und miihsam ist, versuch’s, anstatt zu klagen[56].

— Ну, довольно! He лопочи! Я не понимаю. Выходи! — сердито крикнула Лидия. — Шнель!

Измождённый голодом, сгорбившийся скиталец вылез в дверь, как-то потешно, высоко поднимая колени. Лидию обожгли звероватые, воспламенённые злобой глаза. Запоздало осенило, что он на краю помешательства. В рваной шинелишке собрался домой, в Германию.

Косясь на Лидию, на выставленные вилы, пленный бочком двинулся вдоль стены. И вдруг остановился, закрыв лицо бледными ладонями, зарыдал. Лидии стало не по себе, она смешалась. А хитрец, уловив это, бросился на неё отчаянным прыжком! Она с испугу дёрнула руками. Боковое остриё тройчаток впилось немцу в бедро. Боль откинула Гервига назад, он схватился за рану. И тут же, затравленно оглянувшись, припадая на здоровую ногу, похромал к зарослям краснотала. На леваде ещё раз оглянулся. И столько обиды, тоски было в плачущих его глазах, что Лидия отвернулась. На заострённом жале вил рдела ягодка крови...

2

2

В колхозном саду, млеющем в солнечном мареве, в затишке, упоительно пахло яблоневой и вишнёвой корой, дымом костров. В дивную музыку сливались возбуждённые голоса птиц. Ватага садовниц хлопотала с утра, подгоняемая бригадиром — дедом Акимом, недавно вернувшимся из эвакуации в хутор. Он ворчал, лез женщинам под руки, делал замечания. Казачки в долгу не оставались. Стоило кому-то одной затянуть мелодию, как подруги дружно поддерживали. Песня крылатилась, крепла, хор звучал всё слаженней. И Аким Иваныч, поначалу требовавший прекратить пение, исподволь остывал. Смолкал, отходил в сторонку. И нередко замечали садовницы в глазах бригадира неведомую печаль...