Они живы!

Малыш оставался невозмутим и сохранял безучастное выражение лица с дьявольским терпением, отчаянным мужеством.

Гест будил его каждые полчаса, как ему казалось (на самом деле это были, может, от силы пять минут), и смотрел ему в глаз до тех пор, пока мальчик снова не засыпал. Может, ребенок чувствовал себя просто отлично, так запакованный в пеленки? Но в конце концов внутренности начали ныть, ребенок плакал от голода, пока его не одолела усталость. Сам Гест не ослаблял внимания: это маленькое красное личико в белой дыре под ним заставляло его сосредоточиваться и постоянно надеяться на лучшее, он смотрел, как на лбу у Ольгейра зажигается красное пятно, когда тот плачет, и выключается, стоит ему замолкнуть, словно маяк, который указывает полумертвому дорогу прочь из царства смерти. Он думал, что вполне в состоянии пролежать здесь до первой оттепели.

Так прошло семь часов.

Наконец Гест услышал над собой человеческие голоса, а затем – что кто-то скребется. Он несколько раз звал их, но замолкал, как только Ольгейр поднимал плач. Его пугали громкие крики. Гест пытался утешать его из мерзлой дали, разделявшей их, и наконец ребенок затих. Но тогда и звук раскапывания над ними пропал. Целую вечность ничего не происходило, и вот снова послышались звуки – возня в снегу, приглушенная снегом же. В этот раз он решил молчать. И вдруг пламя в его боку кто-то раздул, а потом снова – еще больнее. Кто-то дергал за веревку!

Первое лицо, которое он увидел, было хмурое бесподбородое лицо Магнуса с Верхнего Обвала. А потом позади него стал виден Лауси, дрожащий в исподнем, надевший шерстяные варежки на ноги. К тому же кто-то накинул ему на плечи грубое пальто, и в итоге хозяин хутора выглядел совсем по-пасторски, не в последнюю очередь потому, что в его правой руке лежала маленькая книжечка. Его облегчение было омыто слезами:

– Мальчик мой, мальчик мой…

По небу ползли низкие тучи, и красок никаких вокруг не было, а воздух был наполнен духом мокро-тяжкого мороза. Фьорд представлял собой одну рябящую черно-белую картинку, хотя басовый тон моря был глубоко-зеленого цвета.

Гест не стал тратить время на изъявления радости, а сразу направил людей к снежной могиле, и вместе они подняли одноглазика наверх, в синеющие вечерние сумерки. Ребенок был явно изможден, но жизнь в нем билась – да еще как! Повязка с него слетела, и был виден покалеченный глаз, напоминающий сугробно-холодную овечью задницу. Третий копатель, очевидно, батрак или гость Магнуса, потный раскрасневшийся громила в шапке-капюшоне, взял Ольгейра на руки и начал нянчить. Чуть выше по склону Гест увидел еще спасателей, двое из них хлопотали вокруг угловатой кучи конечностей, лежавшей в снегу: это была то ли овца, то ли Грандвёр. Ага, а вот и Сньоулька: сидит на снегу, раскинув ноги, словно оглоушенный теленок. А что же стало с остальными?