Глава 35 Снежная могила

Глава 35

Снежная могила

На склоне горы сидел народ, и это была вся Исландия, и сам я отдал ей все, а сейчас она приняла меня в свои объятья – свои студеные объятья, и здесь я окончу свою жизнь. В снежной могиле. И теперь я умру, как мои сестра и мать, как мой отец в бурных волнах, как хуторянин Эйнар в постели, как пастор во время похорон, как кок-датчанин в холодном море, как пророк в тонущей церкви.

Надежда таяла. То темное пятно, которое он, вроде бы, увидел в сугробе перед собой, тотчас пропало. Как только он попытался скрести лучше, ледяная каша застлала ему взор. Он долго лежал, словно скат на дне морском, в ледяной мгле, словно ребенок, принявший кристалльную му́ку.

Но тут начало светать. В сугробе рассвет смутен, но там все, что ни происходит, воспринимается с радостью. Свет сочился внутрь лавины, словно вода в почву.

Сейчас Гест видел чуточку получше, чем прежде, и начал скрести вновь: осторожно, тщательно. И вот он вновь заметил у себя под подбородком темное пятно. Что это? Он разрыл еще лучше, отгреб ледяную кашу, а потом легонько погладил это пятно: оно было необычайно мягким. Это была макушка ребенка! Сейчас он ясно видел, как темные волосы, слипшиеся от сырости, окаймляли маленькую головку. Это он! Ольгейр! И тут на душе у Геста стало как у повитухи, которая увидела макушку ребенка в самый разгар родов.

Мальчика каким-то образом отбросило под него, ведь они лежали в кровати, плотно прижавшись друг к другу, – может, их удержала вместе Лаусина антилавинная веревка? Он жив? У Геста вновь пробудилась надежда, и он стал лучше разгребать вокруг детской головки – осторожно, слабо. Постепенно показался бинт, придерживающий повязку на глазу. Ничего себе – а вот и лоб уже видно! Он собрал всю свою недюжинную силу, и ему удалось так повернуться в тесноте, что под его грудью образовалось пустое пространство. Он разгреб себе еще места локтями и теперь мог лучше видеть, что у него внизу, и рыть вперед, по направлению к мальчику. Там, под глыбой грубозернистого снега, оказалось такое же пространство для дыхания, как то, которое спасло его самого. Мальчик все еще был румяным, все еще теплым, он дышал! Сквозь Геста пробежала теплая волна, и он пролепетал целую кучу ласковых слов и утешительных фраз, не переставая ворочаться и рыть, – и вот наконец мальчик повернул к нему глаз: это был не глаз Одина, а что-то другое – и большее! Этот взгляд доказывал не только что ребенок жив – но и то, что жив он сам! Что он – не где-то в грезах своего задремавшего «я», а именно здесь и сейчас, он с головой погружен в саму жизнь! Он еще никогда столь явственно это не чувствовал.