И это свое решение я изменить не могу. Я знаю, что ты на меня сердишься. И не просто сердишься.

Ты боготворишь Артура, но никто и никогда не должен делать того, что он делает с тобой. Никто и никогда. Я хорошо помню, с каким лицом ты тогда открыла мне дверь; и вся ты была такая пристыженная, опустошенная, словно обескровленная. А твоя изуродованная лодыжка? А твои бесконечные мигрени?

Прости, если я сказала или сделала что-то обидное или оскорбительное. Я была потрясена, я рассердилась, я вообще не способна была толком соображать. Но сейчас у меня с головой все в порядке, и я прямо спрашиваю тебя, Джуди: а что, если тебе от него уйти? Люди ведь теперь все время разводятся, да и основания у тебя более чем достаточные. Вот тогда мы, наверное, и насчет Алекса смогли бы что-нибудь придумать. Пожалуйста, обдумай такой вариант. Возможно, как раз этого шага тебе и не хватает. И, возможно, мое письмо послужит неким стимулом, необходимым тебе, чтобы расстаться с Артуром.

Я очень тебя люблю и непременно сделаю все, что в моих силах, чтобы все эти планы осуществились.

Наутро, стоя перед почтовым ящиком, Клара все же заколебалась – она колебалась недолго, всего несколько мгновений, а потом все же отправила письмо. Но сомнения терзали ее: правильно ли она поступила? Среди ночи она была абсолютно в этом уверена, но сейчас былая уверенность прошла; Кларе вообще всегда не хватало уверенности в себе. Хотя она отлично понимала, что порой просто необходимо проглотить собственные сомнения, точно противное лекарство. Или, например, попробовать заставить себя стать похожей на Черчилля – он же заставил себя во время войны вытащить изо рта свою вонючую сигару и, собравшись с силами, сдвинул страну с места. То, что она опустила письмо со своими соображениями, своего «голубя мира», в щель почтового ящика, возможно, и не даст никаких результатов, но она, по крайней мере, предприняла весьма решительную попытку.