Первоначально чистки были направлены на подавление глубоко укоренившихся межфракционных конфликтов за счет переключения внимания на предполагаемых скрытых врагов. При этом неминуемо напрашивается вывод, что кампания вызвала резкую эскалацию напряженности непреднамеренно. Революционные комитеты состояли из людей, выстоявших в революционных событиях предшествующих лет. Члены структур никоим образом не были едины ни по происхождению, ни по жизненным ориентирам. В новых органах власти доминировали армейские офицеры, которые зачастую проявляли подозрительность в отношении лидеров повстанческих фракций. В революционных комитетах руководили также гражданские служащие, некоторые из которых ранее были мишенью повстанцев в ходе «культурной революции». Однако многие из них в целях самосохранения заверили различные повстанческие фракции в своей лояльности, чтобы расширить базу поддержки в преддверии ожидаемого «великого единения». Наконец, в новые органы власти входили отдельные руководители повстанческих фракций, иногда – представители двух глубоко враждебных друг другу движений. В сущности, революционные комитеты и создаваемые ими следственные группы функционировали в условиях нестабильности и взаимного недоверия, а иногда даже плохо скрываемой враждебности.

В такой ситуации в новых исторических условиях чистки обернулись практически инквизицией и охотой на ведьм. Созданные на местах органы власти имели все основания уверовать, что рьяное претворение в жизнь очередной кампании будет восприниматься новым режимом как знак их лояльности. Неспособность реализации кампании со всей тщательностью бросала тень на сами революционные комитеты. Опыт недавнего прошлого давал людям во власти все основания полагать, что если они не будут ревностно осуществлять полученные сверху директивы, то сами могут в любой момент стать жертвами кампании.

Чувство незащищенности среди членов революционных комитетов и специальных следственных групп практически исключало возможность высказаться против наиболее ожесточенных и неистовых «инквизиторов» или ставить под сомнение даже самые неправдоподобные и бессмысленные обвинения. За слова в защиту обвиняемых, попытки смягчить применяемые во время допросов в их отношении меры и усилия ограничить число обвиняемых и допрашиваемых люди рисковали быть заподозренными в симпатиях к врагу, а возможно, и в участии в подпольном заговоре. С момента, когда телесные и психологические пытки стали нормой получения признаний, процесс эскалации кампании уже нельзя было остановить. Допросы и полученные с их помощью имена соучастников практически обеспечивали постоянное возобновление всего процесса: новые обвиняемые, новые допросы, новые пытки, новые имена. Ставить под сомнение достоверность признаний, задаваться вопросом о правдоподобии существования гигантских сетей подпольных предателей, требовать для проведения людей через жернова следственной машины предоставления чего-то большего, чем подозрения, и указывать на несущественность в качестве доказательства полученных под принуждением признаний было бы проявлением поразительной личной храбрости, граничащей с безрассудством. Ведь это было бы выражением сомнений в действиях руководства, противостоянием «культурной революции» и демонстрацией сочувствия по отношению к врагу.