* * *

Схватка за Катынь маячила на горизонте и близилась с каждым днем. В Москве комиссия Политбюро всю неделю доводила до ума планы предстоящих показаний свидетелей. 11 июня Вышинский, Трайнин, Круглов, министр юстиции Николай Рычков и другие собрались и составили новый список из восьми потенциальных свидетелей. В него вошли профессор Базилевский и еще три советских гражданина, служившие немецким оккупантам в Катынском районе (два ночных сторожа и горничная). Список включал также советского инженера, интернированного в немецкий лагерь военнопленных в Смоленске, и немецкого солдата, взятого в плен красноармейцами. Еще два свидетеля были судмедэкспертами. Доктор Марко Марков, член организованной немцами Международной комиссии по Катыни, уже признался перед Народным трибуналом в оккупированной советскими войсками Болгарии, что подписал немецкий отчет под принуждением. Ожидали, что он повторно выступит в Нюрнберге. Профессор Виктор Прозоровский, член комиссии Бурденко, возглавлял группу советских судмедэкспертов, изучавших место захоронения в январе 1944 года. Как и Базилевский, он встречался с западными журналистами в ходе их поездки в Катынь[1125].

Советские планы касательно Катыни теперь начали быстро воплощаться в жизнь. Комиссия Политбюро поручила своей катынской подкомиссии (Трайнин, Шейнин и Райхман) обеспечить доставку советских свидетелей из Москвы в Берлин на следующий день, 12 июня. Их должны были сопровождать агенты советской госбезопасности. Рычков должен был следить за событиями в Нюрнберге из Москвы, пока Вышинский с Молотовым в Париже на совещании Совета министров иностранных дел обсуждали мирные договоры с Румынией, Болгарией, Италией, Венгрией и Финляндией[1126].

Почти сразу все пошло вкривь и вкось. Вечером 13 июня советский дипломат Харламов сообщил Вышинскому, что свидетели после прибытия в Берлин застряли на аэродроме Дальхофф на семь с лишним часов. Советских агентов, которые должны были встретить их, по ошибке отправили на другой аэродром, и несколько часов все пытались выяснить, что произошло. Харламов заверил Вышинского, что теперь все наладилось, но такая беспечность не предвещала ничего хорошего[1127].

Руденко и Никитченко в Нюрнберге делали все возможное для предотвращения того, что теперь уже казалось неотвратимым. Руденко продолжал протестовать против штамеровских ходатайств о вызове свидетелей. Он также оспаривал некоторые доказательные материалы, например «Воспоминания о Старобельске» Юзефа Чапского 1944 года – личные воспоминания о том, что польские офицеры перенесли в советских лагерях военнопленных и трудовых лагерях. Руденко настаивал, что книга Чапского не может быть принята как доказательство, поскольку это литературное произведение, «изданное с определенными политическими целями»[1128]. Никитченко на закрытом совещании судей 19 июня предложил не привозить в Нюрнберг катынских свидетелей. Все доказательства – немецкие и советские – можно представить в письменной форме. К тому времени советские свидетели уже неделю находились в Берлине и были готовы ехать, но Москва все еще надеялась избежать коллизии в свидетельских показаниях двух сторон, которые широко освещались бы прессой. Судьи согласились передать защите предложение Никитченко[1129].