Я убедилась, что они не вернутся, и украдкой подошла к Цезарю, по-прежнему сидевшему на скамейке в напряженной позе. С лица его схлынула вся краска.

Без слов он сунул мне в руку свиток. Я развернула его и прочитала слова: «ПОЖИЗНЕННЫЙ ДИКТАТОР». Остальное, написанное крохотными латинскими буквами, я не разобрала.

– Что это? – спросила я.

Он промолчал, но по его лицу я поняла, в чем дело.

– До дому доберешься? – спросила я его. – Давай я помогу тебе. Мы пойдем не спеша.

Он почувствовал приближение приступа своей болезни и изо всех сил старался не допустить его, поэтому не смог общаться с сенаторами, как подобало.

Цезарь с трудом поднялся на ноги, положил руку мне на плечо, набросил сверху плащ и, опираясь на меня, медленно зашагал через старый Форум к дому. Хвала богам, расстояние было невелико, а холод разогнал народ по домам, и людный Форум почти опустел.

Как только мы зашли в его покои, Цезарь повалился на кровать и закрыл глаза.

– Я думаю, пройдет, – процедил он сквозь зубы.

Я намочила подол моего платья в умывальном тазике и вытерла ему лоб. Должна признаться, я ощущала определенное удовлетворение, поскольку делала у него дома то, что следовало бы делать Кальпурнии.

Примерно час Цезарь неподвижно лежал на кровати, потом перевернулся и вздохнул.

– Теперь, кажется, все в порядке. Отпустило.

– Ты говорил, что победил недуг.

– Так оно и есть. Я не даю ему овладеть мной. – Его голос все еще был слаб. – В Испании один раз случилось то же самое. Как раз перед сражением. Но я больше не падаю.

– Нет, потому что ты сразу садишься, – проговорила я с улыбкой.

– Ты видела, как это бывало раньше. Сесть вовсе не означало перебороть приступ. – Он осторожно поднялся. – Ну, вот. Комната не кружится. Руки и ноги повинуются мне. И я не потерял сознания.

Он говорил с большим облегчением.

– Те люди – что там было?

Теперь мне стало ясно, как плохо он себя чувствовал, когда разговаривал с сенаторами. Прежде чем ответить, Цезарь взял свиток и перечитал его заново.

– Сенат сделал меня пожизненным диктатором, – промолвил он с запинкой; каждое слово выходило с неохотой, как жертвенное животное, ведомое на заклание. – Это невозможно.