– Скоро, – сказал Цезарь. – План уже почти готов.

– А тем временем почести для тебя громоздят все выше. В сенате часами обсуждают новые титулы. Давай-ка посмотрим, что решили на прошлой неделе? Тебя будут называть Pater patriae – «отец отечества»…

– Да, в латыни ты определенно делаешь успехи.

– Не перебивай. Кроме того, твое изображение должны отчеканить на монетах, а месяц, в котором ты родился, переименуют в «июль». – Я помолчала. – Ах да! Ты будешь восседать в сенате на золоченом кресле и носить одеяние, какое прежде носили цари.

Он отвернулся, как будто слегка смутившись.

– Не робей! – поддела я его. – Есть и другие почести. Будь добр, поведай мне о них. Не умалчивай.

Теперь я действительно его разозлила.

– Я не позволю над собой насмехаться! – взъярился Цезарь.

– Нет уж, пожалуйста, расскажи. – Я постаралась смягчить тон. – Я должна знать. Все равно узнаю, так лучше от тебя.

– Они предложили, чтобы все мои указы, прошлые, настоящие и будущие, были собраны в свод законов.

– Будущие? Как они могут знать, что это за указы?

– Конечно, не могут. Именно потому данная привилегия налагает особую ответственность. Кроме того, моя персона объявлена неприкосновенной. На следующем заседании все сенаторы поклянутся защищать мою жизнь, а я в знак доверия распущу своих телохранителей.

– Разве это не глупость?

– Телохранители страшно мешают, а теперь есть отличный предлог от них избавиться. Кроме того, принято решение учредить новую коллегию жрецов при храме во имя моего Милосердия – луперки[11] Юлия. – Неожиданно он рассмеялся: – А главным жрецом я назначу Антония.

Я была потрясена.

– Ты хочешь дать понять, что презираешь оказываемые почести? Но это приведет сенаторов в бешенство.

– Бешенство я вполне в состоянии переварить. Явная ненависть куда лучше тайных козней и заговоров. – Он взял обе мои руки в свои и посмотрел на меня испытующе. – Я могу понять твою неприязнь к Кальпурнии, но не мог бы вынести твоей недоброжелательности ко мне. Но ее ведь нет, верно?

Дело закончилось поцелуем.

Цезарь, как всегда, был уверен в своей правоте, настойчив и убедителен. Я не могла настаивать на своем – ни в гневе, ни в тревоге. А ведь если бы он прислушался к моим предостережениям, то мог бы остаться в живых.