Так что не оставляйте попыток, шлите зов в эту темную чащу своему собственному Большому волшебству. Вы обязаны продолжать, без устали, беззаветно, надеясь на чудо, на то, что в один прекрасный день это произойдет и вы испытаете божественное чувство причастности к миру искусства – впервые или в очередной раз.
Потому что, когда все вдруг сходится, это же поразительно. Когда все вдруг сходится, вам остается только склониться в знак благодарности, как будто вас удостоили встречи с божественным.
Ведь вас удостоили.
Да, и вот еще что
Да, и вот еще что
Много лет назад мой дядя Ник побывал на встрече с выдающимся американским писателем Ричардом Фордом в одном из вашингтонских книжных магазинов. Когда после выступления писатель отвечал на вопросы, со своего места поднялся человек средних лет и сказал примерно следующее:
– Мистер Форд, а у нас с вами много общего. Я, как и вы, всю жизнь пишу рассказы и повести. Возраст и образование у нас примерно одинаковы, и пишем мы на одни темы. Разница только в том, что вы стали знаменитым писателем, а меня, несмотря на десятки лет упорной работы, так ни разу и не напечатали. Это рвет мне сердце. Я впал в уныние из-за бесконечных отказов и несбывшихся надежд. Что бы вы мне посоветовали? Только умоляю, сэр, не призывайте меня к упорству, потому что все кругом только об этом мне и твердят, а мне от этого только хуже.
Нет, сама я при этом не присутствовала. И с Ричардом Фордом не знакома. Но, по словам дяди, а у него отличная память, писатель ответил: «Сэр, я сочувствую вам. Поверьте, я ни за что не оскорбил бы вас простым призывом быть упорным. Я даже представить себе не могу, каково слышать такое после стольких лет неприятия. Собственно, я хочу сказать вам совсем другое – возможно, вас это удивит. Я хочу предложить вам бросить это занятие».
Публика оцепенела: ничего себе слова ободрения!
Форд продолжал: «Я говорю это лишь потому, что литературный труд явно больше не приносит вам удовольствия. Он несет только боль. Наши дни на земле коротки, и надо прожить их в радости. Вам нужно отбросить эту мечту и попытаться найти, чему еще посвятить жизнь. Съездите куда-нибудь, попробуйте новые хобби, общайтесь с семьей, друзьями, дайте себе отдых. Но не пишите больше, потому что это явно вас убивает».
Он закончил, и повисло долгое молчание.
Тогда Форд улыбнулся и добавил, как будто это только что пришло ему в голову: «Да, и вот еще что. Если вы бросите писать, а через несколько лет поймете, что так и не нашли этому никакой замены, ничего, что бы так же восторгало вас, трогало ваше сердце или вдохновляло… что ж, сэр, боюсь, что тогда у вас не останется другого выхода, как набраться терпения и упорно продолжать».
Вера
Вера
Она вас любит?
Она вас любит?
Моя подруга, доктор Робин Уолл Киммерер, преподает биологию окружающей среды в колледже экологии и лесного хозяйства в городе Сиракузы, штат Нью-Йорк. Она ботаник по образованию и пишет книги. Ее студенты, как на подбор, пылкие защитники окружающей среды, все они серьезны донельзя и так и рвутся спасти мир.
Но перед тем как доверить студентам спасение мира, Робин задает им два вопроса.
Первый вопрос такой: «Вы любите природу?»
В аудитории лес рук.
Тогда звучит второй вопрос: «Верите ли вы, что это взаимно и природа тоже любит вас?»
Руки неуверенно опускаются.
Тогда Робин говорит: «Значит, у нас проблема».
Проблема вот в чем: эти серьезные юные спасители мира искренне считают, что живая природа к ним безразлична. Они уверены, что люди – всего лишь пассивные потребители, а наше присутствие на планете – разрушительная сила. (Мы берем, берем, берем и не предлагаем природе ничего взамен.) Они уверены, что люди появились здесь, на Земле, по несчастливой случайности и потому на фиг не нужны планете.
Надо ли говорить, что в древности люди смотрели на это совсем иначе. Наши предки всегда пребывали во взаимном эмоциональном общении с окружающей средой. Благоволила к ним Мать-Природа или карала, не так важно – главное, что между ними и природой шел непрерывный
Робин считает, что современные люди утратили способность к такому диалогу – потеряли чуткость, умение слышать голос Земли, которая обращается
Не имея этого чувства взаимодействия, говорит Робин студентам, они упускают кое-что крайне важное: шанс стать
Или проще выражаясь: природа дарит семя – человек дарит сад. Оба благодарны друг другу за помощь.
Робин всегда начинает с этого. Она объясняет студентам, что нельзя приступать к исправлению мира, пока не исправишь
А иначе ничего не получится.
А иначе никому – ни природе, ни студентам, ни нам с вами – пользы не будет.
Самая скверная подружка
Самая скверная подружка
Вдохновившись этой мыслью, я теперь часто задаю те же вопросы молодым начинающим писателям.
«Вы любите свое дело?» – спрашиваю.
Конечно же все любят.
Тогда я задаю следующий: «Как вы думаете, а ваше дело вас любит в ответ?»
Они смотрят на меня так, будто мне место в психушке.
«Конечно нет», – отвечают они. Большинство добавляют, что литературный труд к ним безразличен. А если кто-то вдруг и чувствует взаимное притяжение со своим призванием, то это, как правило, очень нездоровые отношения. Часто писатели-новички жалуются, что ощущают с той стороны вспышки открытой ненависти. Любимое ремесло сводит их с ума. Оно мучит их и прячется от них. Наказывает их. Разрушает их. Унижает и изводит всеми возможными способами.
Один молодой писатель выразил это так: «По мне, писательский труд похож на такую стервозную красивую девочку в школе, в которую ты безумно влюблен, а она только издевается и вертит тобой, как хочет. В глубине души ты понимаешь, что она противная и лучше бросить это, пока не поздно, но она каждый раз ухитряется снова заманить тебя в свои сети. А когда ты уже начинаешь считать ее своей подружкой, она вдруг приходит на школьную вечеринку с капитаном футбольной команды, а тебя вроде как и не узнает. И тебе ничего не остается, как тихонько хныкать, запершись в туалете. Писательское ремесло – штука злая».
«В таком случае, – спросила я, – чему ты собираешься посвятить жизнь?»
«Хочу быть писателем», – ответил парень.
Зависимость от страданий
Зависимость от страданий
Начинаете понимать, как тут все непросто?
И ведь такое чувствуют не только новички. Взрослые, солидные авторы говорят о своей работе так же мрачно. (А от кого, по-вашему, молодежь этому учится?) Норман Мейлер заявлял, что каждая написанная им книга его немного убивает. Филип Рот постоянно твердил о средневековых пытках, которые испытывал на всем протяжении своей мучительной карьеры. Оскар Уайльд назвал жизнь художника «долгим и прекрасным самоубийством». (Я боготворю Уайльда, но плохо понимаю, что прекрасного в самоубийстве. Я вообще плохо понимаю, что прекрасного во всех этих муках.)
И так не только у писателей. У художников, представьте, точно такие же ощущения. Вот что говорит живописец Фрэнсис Бэкон[11]: «Художнику куда полезнее чувствовать горе и отчаяние, нежели довольство, потому что горе и отчаяние обостряют чувствительность». И у актеров то же самое, и у музыкантов конечно же тоже. Руфус Уэйнрайт[12] однажды признался, что до жути боится счастливых отношений, потому что без эмоциональной бури, вызванной несчастной любовью, он опасается потерять доступ «к темному озеру боли», столь необходимый для его музыки.
Что касается поэтов, тут лучше даже не начинать.
Сказанного и так достаточно, чтобы убедиться, что творчество современных художников – от самых юных искателей до признанных мастеров – неотделимо от боли, опустошенности и надлома. Кажется, все они надрываются, таща свое бремя в полном эмоциональном и физическом одиночестве, отлученные не только от других людей, но и от самого источника творческих сил.
Еще хуже то, что их отношения с творческими силами часто напоминают эмоциональное насилие. Хочешь что-то создать? Так вскрой себе вены и истеки кровью, говорят им. Нужно время, чтобы поработать над своим произведением? Иди разделайся с теми, кого любишь. Спросите писателя, как идет работа над книгой, и можете услышать в ответ: «На этой неделе я наконец переломил ей хребет».