Глаза Принца смотрели в стену – будто он читал с перепачканной тенью белизны заранее подготовленный текст. Марина опасливо махнула рукой, огладила мягкий воздух: порой ей казалось, будто Принц перестает видеть, будто его зрение выключается и он остается один в непролазной густой черноте. Вот и сейчас он лишь поджал покрытые сеточкой трещин сухие губы, не поворачивая головы. И тогда Марина подскочила к кровати, ухватилась за его ладонь, крепко сжав бумажную мятую кожу.

– Не тяни время, – капнул он ядом на ее беззащитные пальцы. И тут же добавил, чуть мягче: – Куртку только надень.

Как старший брат, которого Марине никто никогда не обещал.

Голова разболталась на шее – так отчаянно Марина закивала. Она потопталась немного, стараясь быстрее сообразить, – и ринулась в свою комнату, за верным, наточенным папиной мозолистой рукой карандашом и хоть какой-то бумажкой. Рюкзачок выплюнул на пол маленьких белых муми-троллей. Книга распахнула рот в возмущенном крике и вывалила на пол сразу несколько языков-листов. Они торчали между страниц закладками, и, зная, как глубоко мама ныряла в эту историю, Марина не удивилась. Папины любимые произведения затирались, мамины же поднимали разноцветные флаги.

Но перед ней лежали не пестрые стикеры, не самодельные бумажные лисички, не магниты и не картонные прямоугольники. На нее укоризненно смотрели мамины буквы, под которыми стройными рядами шагали важные цифры, тянущиеся сотнями проводов к знакомым телефонам. Тут был Маринин дом, бабушкина избушка, квартира Толстого Дяди.

По белому листу текли адреса, теперь кажущиеся ненужными: Марина не дойдет по ним до дома, не свернет к бабушке посмотреть на кроликов. По ним могли летать только не запачканные никем письма, полные Марининых страхов. Мама и правда снабдила всем, что пригодилось бы в чужом городе. Но в этом изначально не было никакого смысла. Ведь Марина забыла самый главный, самый важный мамин завет, теперь уже вырезанный внутри ее гладкого черепного ореха. Мир вокруг затих, пугая молчанием. Только круглые часы в комнате Маленькой Женщины капали на пол секундами, и на их голос отзывалось стуком сердце.

В коридоре Марина схватила куртку, сунула в рукав дрожащую руку, но но даже кончики пальцев не показались из-за розовой гармошки. Ладонь наткнулась на мягкий вязаный комок: шапка с цветком испуганно спряталась, не желая даже выглядывать наружу. Марина вытащила ее за завязки, нахлобучила на голову и влезла в куртку, точно в броню.

Из квартиры Марина летела, боясь, что дверь не выпустит ее на холодный бетонный прямоугольник, но та поддалась. Карандаш, будто оживший, нацарапал на листке нужный номер квартиры, и Марина, сунув в карман ключ с дрожащей синей биркой, понеслась вниз. Ступенек она не чувствовала. В пустоте коридорной трубы, увитой лестницами, разносился быстрый мягкий топот детских розовых сапожек. А в голове каталась тяжелым дырчатым шаром одна мысль, сбивавшая остальные: вокруг незнакомые все.

Улица встретила Марину холодом, который тут же принялся сыпать снегом в сапоги и щипать бесколготочные ноги. Квадрат внутреннего двора был полон, но пуст. Небольшая огороженная площадка щетинилась горками и лесенками, тянулась скамейками и песочницами. Не хватало только людей. Но те, запутавшись в делах, стремились выбраться из них до конца дня.

Побродив вдоль чужих окон, которые стерегли чужие жизни, Марина не нашла никакой надписи, разве только неприличную, бегущую наискось и утопающую концом в сугробе. Дом был безымянным, голым – ни единой таблички с незнакомым словом и номерком. Возвращаться к подъезду Марина боялась, балконные козырьки теперь казались ей сдвинутыми бровями, а пустые провалы дверей – хищными раззявленными ртами. Почти приклеившись к стене, Марина обогнула угол, за которым притаилась стоматология. Ведь такие места прямо-таки гордились наличием адреса, порой выбивая его на табличке у входа.

Каждая проходящая мимо женщина медленно окукливалась и превращалась в Бабочку, но Марина подкралась к вывеске в золотой рамке и принялась изучать. Сквозь стеклянные стены на нее смотрела окруженная столом девушка, прижимая плечом к уху телефонную трубку. В какой-то момент Маринино внимание тоже перетекло на нее и, накалившись, почти обожгло изнутри. Но отвлекаться было нельзя. Марина прикрыла неприлично голые коленки пока еще теплыми ладонями и вернулась глазами к проступившему на табличке золоту букв, записала трясущимися, как жуки в коробке, буквами название улицы и дома. Карандаш царапался: ему тоже было холодно и страшно. Надпись проступила слабо. Марина поспешила спрятать листок в карман, чтобы ледяная стружка с неба ничего не размазала.

Дама в тепле пропахшей лекарствами больницы для зубов гладила Марину глазами, но та быстренько соскочила с крыльца и пошла вдоль проезжей части, сквозь ручейки редких людей. Фонари, увитые лозами из черного металла, учтиво склоняли головы. А с их вытянутых тяжелых тел на Марину смотрели дети.

Пропитанные снежной мокротой бумажки дрожали уголками на ветру, уродуя выбранные с любовью фотографии застывших во времени мальчиков и девочек. Среди них Марина заметила и Ванечку. Ванечку, оставшегося расставлять по размеру своих разноцветных динозавров. Здесь же, на покрытой снежной коркой улице, он смотрел глазами-пуговками и пытался слететь со столба – может, хоть так он вернется домой. Чем дальше шла Марина, тем чаще встречались объявления. Уже не только на столбах: на стенах домов, палаток, остановок – везде были лица неморгающих детей. А вот Принца не было, и Марины тоже: их никто не искал.

Деловитые взрослые проплывали мимо чужих несчастий: наверно, уже привыкли к этим листам, к этим лицам. А незамеченные дети шептали, прося о помощи, они не могли кричать. Марина слышала все. Она почти перешла на бег. Но с каждой минутой она чувствовала себя только меньше, почти зернышком, но никак не способным сточить скалы морем.

Она бежала все быстрее – а город словно замедлялся. Люди один за другим застывали ледяными фигурами: вот занесла ногу над лужей в надтреснувшем морозном стекле девушка с тяжеленной сумкой; вот прямо на пути у прохожих уткнулся в телефон мальчишка в толстой вязаной шапке; вот семья намертво прилипла к витрине, из-за которой выглядывают утопающие в тепле торты. И никому вокруг не было дела до оглушительного шепота чужих детей, до отчаянно бегущей Марины с голыми ногами. Она дергалась, как на пружинках, сминая расстегнутую курточную змейку. Она искала добрых полицейских – папиных полицейских, – но не могла найти.

А потом время резко ускорилось, стараясь догнать и схватить за сапожок. Марина вдруг увидела кого-то другого. И заледенела сама.

Навстречу ей, подрагивая, точно сытый огонек в печке, неторопливо вышагивал Алексей в знакомой блинной кепке, левой рукой сжимая маленькую детскую ладошку. Девочка семенила рядом, то и дело потирая заспанные глаза-щелочки, пока высокий черный хвостик, который мама называла «мальвинкой», а папа – головой-ананасом, смешно пружинил. На локте Алексея, обхватив его за шею, сидела вторая девочка, в точности такая же, как и первая, и мирно сопела между его ухом и плечом. У них были одинаковые пуховики цвета вишневого сока и модные, почти взрослые сапоги с набойками, наверняка задорно цокающие по асфальту.

Следом из желтой машины с шашечками выпорхнула Бабочка, только куда более белая – будто к моменту встречи с Мариной успела подустать от облепившего все ее тело цвета. Она распушила пальцами ворот куртки, посмотревшись в темное окно, а затем отворила заднюю дверь, выпуская наружу настоящую маленькую леди. Та, чуть постарше Марины, носила на губах блестящую помаду, а в ушах – самые настоящие звезды. Но при этом постоянно роняла голову, как если бы родители одели ее в самый неудобный на свете наряд и заставили выйти так к родственникам. Картинка зарябила, как бабушкин выпуклый телевизор. В нем жили жуки-помехи, и папа говорил, что его чинят легким ударом кулака. Марине, признаться, тоже хотелось стукнуть.

Бабочка вдруг растворилась, взметнулась в воздух дымка, которая еще совсем недавно была маленькой леди, – а навстречу, прямо Марине в лицо, полетели шепчущие листы, хлопая уголками-крыльями. Она завертелась волчком, замахала руками, прогоняя их прочь, но врезалась по неосторожности в одного из оживших прохожих.

– Сдурела, что ли? – На нее обрушился тонкий голосок белокурой девушки, надавав по и без того горящим щекам. – Совсем конченая! – Марину оттолкнули, не удостоив и взглядом. Она обернулась даже не зернышком – песчинкой в бесконечном потоке, которую швыряли из стороны в сторону бурлящие волны.

Слезы голодными кошками заскребли горло. Захотелось вдруг побежать обратно, в тепло, туда, где под мокрым одеялом лежит Принц, наигрывая на складках беззвучную мелодию. Колени раскраснелись от мороза, а нос готов был обернуться водопадом. Но Марина упрямо пошла вперед. Внутри ее головы стучали мелкими камешками злые слова.

«Совсем конченая».

Уж лучше бы так ее обозвали школьные задиры, а потом дернули за лямку рюкзака. С ними Марина смогла бы справиться. Сейчас – точно.

На остановке рядом, на пустой полосатой лавке, сидел, болтая короткими ногами в босоножках, Ванечка. Он толкал ладонью стегозавра, а когда тот заваливался, подтягивал к себе и толкал снова. Ванечка не выглядел грустным или одиноким. Да и как можно грустить, когда небо сыплется на тебя крохотными пугливыми облачками, а рядом ходит по рее настоящий динозавр, пусть и маленький. Но вскоре их двоих – Ванечку и игрушку – забрала Бабочка, только немного другая, и дело не только в одежде. Вся она была тревожная, острая, хоть и старалась это скрыть. Браслеты на запястьях бились друг об друга, но не звякали. Или это Марина просто не слышала? Картинку закрыла собой перетекающая толпа.