День рождения давно даже не прошел – пробежал, оставив в напоминание о себе целую гору подарков и такое нужное прощение друзей, которых определенно прибавилось. На столе, пока еще героически удерживающем гору несданных учебников, теперь лежит фотоальбом, забитый снимками – дурашливыми и совершенно непостановочными – до самой последней страницы. А рядом – та самая ручка без чемодана, тетрадь, с выведенным на ней названием «Тени за стеклом», которая постепенно, под строгим надзором друзей, становится почти книгой. Которую Тоха даже обещает прочесть. И не писать за красной чертой неприличные буквосочетания.

На празднование заглянула и Машка с притихшей мамой, прячущей за стеклами очков полные стыда глаза. Подарила дорогой ежедневник, похожий на Таськину доску, поцеловала в щеку, оставив зеленоватый помадный след, и тихо уселась в самом уголке большого стола, чувствуя себя явно не в своей тарелке.

Заскочили и Ада с папой, принесли торт – из тех тортов, которые делаются исключительно вручную и по особым случаям, – и красивую коробку, перетянутую темной лентой. Для Ады учебный год закончился раньше времени, сменившись бесконечными разговорами с людьми в форме. Им она храбро рассказывала о потерявших крылья ангелах, которые ходят рядом с обычными людьми и не спешат прятаться. Собрав в железный совок остатки смелости, Ада решилась на непрошеную помощь, пусть и знала, что ее едва ли поблагодарят – а скорее даже возненавидят. Ведь некоторые вещи казались людям страшнее зависимостей, страшнее самой смерти, от которых хотелось сбежать в вывернутый наизнанку мир. И они таились пугающе близко.

Аде плевали в лицо и желали сдохнуть – с такой искренностью, на которую способны только отчаявшиеся дети. Ада терпела молча, чтобы вечером звонить Димке и тихо плакать в трубку. Ведь она возвращала ангелов туда, откуда они так отчаянно бежали, и, разрывая тонкие струны нервов, лаялась с представителями порядка, доказывая, как нестерпимо порой в собственных семьях, без любви и тепла.

А иногда она приходила к Розе – и та терпеливо водила ее по салонам, где даже из коротких, будто выдранных местами волос мастера творили красивую стрижку. На Димку Роза, конечно же, шипела, картинно закатывая глаза – иногда одновременно с понимающим Тохой, – но беззлобно. Как-никак, она любила помогать, для нее спасенная жизнь была бесценной.

– Шарик, ты балбес, – тихо посмеивалась на переменах Роза, ероша Димкины волосы, а иногда и награждая слегка раздражающим поцелуем лоб.

– Я знаю, – улыбался Димка, до конца не понимая, как отблагодарить их с Тохой. Пускай сами они и отвечали, что для того и нужны настоящие друзья. И Димка знал: если однажды им понадобится помощь, он придет, в любое время, вопреки всему.

Роза и Тоха поначалу допытывались, что значило внезапное ночное сообщение «Я, кажется, убил Аду», но постоянно натыкались на Димкино абсолютно честное «Сам не знаю, как вам это объяснить, дорогие мои господа», не прикрытое даже уголком вранья. А когда Тоха отшутился: «Не можешь словами, так подготовь танец, что ли, Роза предложила написать. Выжать на клетчатые тетрадные листки всю начитанность, приправив легкой щепоткой вымысла.

– Чур, я первая в очереди на почитать! – почти потребовала Роза.

– Только меня назови как-нибудь покруче. Типа Антонио, – загадочно произнес Тоха. – И чтобы моя мать была знойной латиноамериканкой. От которой я унаследовал…

– Жопу! – не выдержала Роза.

Сейчас же Роза сидит за соседней партой в коротком сарафане под черной жилеткой – делает вид, что с уважением относится к школьной форме, – и обмахивается дневником, который спустя какую-то минуту-другую превратится в макулатуру. Родители гордятся Розой и без нарисованных пятерок. Позади Димки Тоха, изображая звуки электрогитары, мастерит что-то для мастерского убийства времени. Его годовые оценки не печалят никого, даже чрезмерно болтливый после выпитого отец чихвостит сына скорее для вида. Ведь если Тоха поступит в вуз – чему сейчас всеми силами способствуют Димка и Роза, – родители (пусть и не призна́ют этого) будут счастливы. И немного удивлены: сами-то они закончили то, что просторечно зовется шарагой.

Разумеется, они строят планы штурмовать один и тот же вуз – и Димке впервые приходит мысль, что их дружба, быть может, затянется надолго. И он совершенно не против. Роза собирается стать врачевателем человеческих душ, Димка – тех же душ защитником в зале суда, пускай мама и настаивает на том, что юноша с таким словарным запасом просто обязан получить диплом литературоведа и ведать литературу, мастерски выискивая в чужих текстах синие занавески. Тохе же просто нужна корочка – и ему, если честно, все равно, кем его назовут в итоге, ведь он продолжит перебирать машины, на которых будут преспокойно разъезжать спасенные кем-то из друзей души, плотно сидящие в своих телах.

Звонок трещит под потолком, заполняет собой длинные прямые коридоры, затекает под каждую дверь, принося долгожданное ощущение заслуженного отдыха. Димке между лопаток тут же что-то прилетает – что-то маленькое и явно слюнявое. Обернувшись, он – учась у лучших – картинно закатывает глаза при виде плевательницы из ручки. Зная Тохину изобретательность, тот мог бы смастерить устройство и посложнее. Но он пожимает плечами и широким жестом смахивает весь хлам с парты в рюкзак: в раскрытую мелкозубую пасть летит дневник, истерзанная тетрадь (кажется, по русскому) и ручечные запчасти. Димка уверен: все, кроме дневника, Тоха потом скормит мусорному контейнеру, оставляя прошедший год там, где ему и место.

– Джентльмены, – произносит Роза, вставая из-за парты. Свою маленькую сумочку, внутри которой может поместиться что угодно – от школьных принадлежностей до тяжелой железной двери в иные миры, – она забрасывает на плечо, после чего берет под локти Димку и Тоху.

– Леди, – вежливо склоняет голову Димка. Его будто наполнило до краев весной: в груди трепещет приятное тепло, а на лице сама собой возникает улыбка, которую он даже не пытается согнать.

– Розабелла. – Тоха совсем не по-джентльменски толкает ее плечом. Роза, сморщив красивый нос, клацает зубами и бросает вдогонку ленивое:

– Да завались ты.

Слипшись друг с другом, они пробираются к выходу. И плевать на одноклассников, открыто выражающих недовольство при виде настолько буйной радости. Молчит только Машка, неизменно таскающая в волосах зелень. Она, пока еще не привыкшая к тому, что кто-то замечает ее – и не боится кроющихся внутри недостатков, – сперва багровеет, а затем нелепо, практически из-под парты машет им рукой.

По кабинетам правоохранителей она бегает вместе с Адой, сражаясь с мамой за право говорить. Борясь с подступающими слезами, она кричит на весь мир, как душит неумелая родительская любовь. Пока что ее не готовы слушать – не готовы слышать, – но она не сдается и бьет что есть сил по толстому панцирю чужих убеждений. И чувствует дружескую поддержку от малознакомых еще совсем недавно людей.

Улица встречает Димку, Тоху и Розу задорными птичьими трелями и ароматом лип, а неподалеку от входа в школу, залитые солнцем, стоят Ада и ее папа. Стоят плечом к плечу и, наслаждаясь бесконечными разговорами ни о чем, терпеливо ждут. Ада не ушла от образа, возвращающего далекий, но такой близкий многим 2007 год: продолжает таскать колготы на руках и густо подводить глаза черным, отказалась лишь от ошейника. Даже сейчас стоит в короткой черной юбке и жилетке поверх рубашки с жабо, горделиво демонстрируя окружающим свой безупречный вкус. Короткие волосы торчат колючками, делая Аду похожей скорее не на исполинскую птицу, а на маленького ежика, заявившегося на дачный участок попить молока.

С Розой Ада все же поговорила сама. В присутствии свидетелей. Она долго рассказывала про Мишку, растирая по лицу черные слезы и не давая Розе вставить слово. Она и впрямь немного любила его, этого чудного мальчишку, с его улыбками и шоколадками. А Роза поджимала дрожащие губы, слушая про сломанную любовь. Она попросила дать ей время – подумать, решить, что делать дальше. Объясниться со Святославом. Но вскоре вернулась. С планом.

Ну и со Святославом – куда без него?

Вот только сейчас ее принц на черном «мерседесе», вызывающем у Тохи логичную – «Он что, деньгами срет?» – реакцию, работает работу. И обещает поздравить всех – не только Розу – с последним учебным днем чуть позже. Димка пытается смириться с неизбежной участью квинтета. Тоха же – искренне ловит кайф от того, что в их компанию как-то сами собой влились «упакованный черт» и «готическая королева».

– Поздравляю вас с окончанием, ребят! – вместо приветствия выдает Александр Васильевич и поднимает ладонь. На нем – футболка с логотипом тяжеловесной бряцающей группы, которую Димка все обещается послушать, но вечно забывает; у бедра болтается железная цепь, уходящая в задний карман джинсов. Понятно, чей образ так старательно копирует Ада, добавляя в него щепотку индивидуальности.

С тех пор как дочь вернулась, Александр Васильевич ожил. На своих огромных крыльях – которые, по мнению Димки, Ада не утратила – она принесла папе потерявшееся счастье. И целый ворох бесконечных извинений.

– Спасибо, Александр Васильевич! – хором отзываются Димка, Тоха и Роза и, видимо одновременно почувствовав в груди щекочущее тепло, заливаются смехом.