Найдя холодные Адины ладони, Димка принимается растирать их своими. Зря он, удирая из дома, не захватил даже шарфа. А из куртки Ада, порой дергающаяся, точно неисправная механическая балерина, постепенно выбирается.
– Я не сразу узнала про «тайную комнату». Где не было большого дивана, гипсовых голов, уродских занавесок и фальшивого камина. Там был обоссанный матрас. И живые, жалкие тельца, про которых Женя сказал, что им некуда идти. Негде жить. Нечем платить. Я смотрела на них с отвращением и думала, что никогда не стану такой. Я? Да ты шутишь!
Но она стала. Уже совсем скоро. Без денег, без квартиры, без цели. У Ады осталась лишь она сама – товар, который с каждой неделей неизбежно падал в цене. Товар, который уже никто не хотел…
– А знаешь, что самое забавное? – спрашивает она, и Димка понимает, что ни черта хоть сколько-нибудь веселого не услышит. – Нас никто не заставлял. Не бил, не угрожал. Мы пришли сами. Потому что хотели быть красивыми, хотели купить счастье. Просто, – она смеется, прикрывая влажные от слез глаза, – так и не смогли на него накопить.
– Но почему… почему тогда ты решила помочь? Если ты копила на счастье, – слова, такие глупые, больно отдаются у Димки в подреберье, – если так боялась умереть?
– Помнишь того мальчика? – Адин голос звучит мечтательно, на губах дрожит улыбка. – Я его немножечко любила. Насколько можно любить того, кого испортил сам. Он носил мне шоколадки. И так глупо смеялся. Думаешь, мне часто носили шоколадки? Просто так, потому что в эти моменты, если верить его словам, у меня глаза оживали. Он не мог объяснить, как это, но так радовался! И чаще уходил с чужими людьми. Хотел, чтобы у меня были все шоколадки мира. – Ада с трудом душит всхлип хриплым хохотом. – Он умер из-за меня. Когда предложил мне бежать и по-идиотски попался. Он делился счастьем, которое, представь себе, не купил. Бесплатным. И таким искренним. Это бесило бережливых. Бесило отчаявшихся. И даже когда его сдали свои же, даже когда ему вывернули крылья, он не переставал верить и все твердил, что мы обязательно уйдем.
– Но ты же сама привела его. – Димка хмурит брови, а с ними лоб, осознавая в этот момент: быть может, его особенная Таська разбирается в сложностях человеческих отношений лучше, чем он.
– А ты у нас никогда не влюблялся? Влюбленность бьет по голове – чем-то не легче словаря Ожегова. И вдруг ты понимаешь, что мальчик, который был рядом всегда и вроде ничем не выделялся, не похож ни на кого. Ну, может, немного на папу. Что, когда он держит тебя за руку, у тебя сердце закупоривает горло и тебе сложно дышать, но тебе это неожиданно нравится. Не дышать. Не думать. И принадлежать только одному человеку. Хотя раньше, вот честно, мне было похрен, кто меня трогает и когда, если мне платят деньги.
Димка улыбается: Роза рассказывала о своем па-арне что-то похожее, так же улыбаясь, будто мечтает после школы съесть вишневую слойку. Определенно девочки взрослеют раньше парней. Ему, да и Тохе, что уж там, «закупорить горло» способен только слишком большой кусок шашлыка, который он, в силу человеческой анатомии, не может проглотить.
– Мечты делали нас счастливыми. До одного дня. Мне кажется, я умерла там, рядом с ним. Я помню, как его вырвало на мое новое платье. Он этого будто и не замечал и продолжал говорить. Возможно, даже не понимал, что я, та я, которая рядом с ним, настоящая. И только когда ему стало невыносимо холодно, он попросил меня жить. Как человек. Не как ангел. А я… понимаешь, не знаю, как это – жить. И я шагала по привычке – через распластанные в грязных сортирах или на красивых коврах тела. Если умрут они, значит, не умру я – чем больше людей я привожу, тем меньше трогают меня. Ведь так? А умирать, когда ты постоянно видишь смерть, чертовски страшно. Так я и жила. Не как ангел. Не как человек. Как огромная сраная птица…
– А потом? – У Димки на мгновение перехватывает дыхание.
– А потом я встретила тебя. И ты напомнил мне, как быть человеком. Напомнил мне, что я обещала одному мальчику, с красивыми глазами и самой дурацкой на свете улыбкой, идти к счастью. Не через тела. Вот только возвращаться мне было не к кому.
– Тебя ждет папа, – напоминает Димка. И, помолчав немного, добавляет: – И я.
– И бабушка, – обреченно добавляет Ада.
Димка угрюмо молчит. Он помнит. Но признаться в этом Аде почему-то не решается.
– Ах да. Эта старая стерлядь считает, будто просто воспитывала меня. – И ведь она впрямь сказала «стерлядь», явно не желая ударить в грязь лицом перед человеком, пережившим восставших мертвецов Гоголя, а то и вовсе поднявшим веки Вию – так близко он знаком с нестареющей классикой. – Поначалу ее просто бесило, что папа уехал. Ведь я – не внучка, а дочь кукушки. Довольно скоро до нее дошло, что забирать меня из школы, наматывая косу на кулак, – это весело. Зашибись. А позже – что можно учить методом кнута и кнута, не оставляя при этом следов. Чтобы я кровью ссала. Чтобы помнила ее уроки.
– Твой папа живет на съемной квартире, он тоже сбежал от твоей бабушки, собственной мамы, не выдержав даже дня под одной крышей с ней. Он хочет построить новую жизнь. Для вас двоих.
Карман джинсов вибрирует сообщением – и эта дрожь проходится по всему телу внезапным осознанием: сейчас, взяв за холодную ладонь, Димка наконец выведет Аду из Игры – в еще более хищный мир. Без волшебных приключений, но с чудовищами.
– А ведь ты можешь вновь стать героем. – Димка поднимается, поднимает следом Аду в нелепо больших кроссовках с его рано вымахавшей ноги. Она забавно косолапит, что лишь усиливает сходство с пингвином. И это не вяжется с таким серьезным разговором. – Только теперь – настоящим.
– Я уже проиграла. В тот момент, когда вообще решила играть, – отрезает Ада, все-таки вдевая руки в полагающиеся для них рукава. Из-под манжет выглядывают тонкие покрасневшие пальцы, которые Димка тут же берет в ладонь, как делает обычно с Таськой. – К тому же, сам понимаешь, я платила за свою свободу чужой. Такой паршивый обмен, который на удивление работал.
– Ты можешь все исправить, – наклонившись, чтобы заглянуть в подведенные карандашом глаза, говорит он. Говорит серьезно, вспоминая мамины мотивирующие интонации, ровные, уверенные, будто она знает обо всем наперед.
– Ангелы не хотят, чтобы их спасали. – Ада отворачивает голову и утыкается носом в ворот. Если Димка и правда на миг обернулся собственной мамой, то Аду он с толикой сожаления понимает: мамин взгляд сложно выдержать. И еще сложнее – позволить себе хоть одну шальную мысль о том, что возложенные надежды ты не оправдаешь.
– Ты тоже не хотела, чтобы тебя спасали, – припоминает Димка с легкой улыбкой. – И чем это обернулось?
Они молчат друг в друга, сцепившись взглядами, а затем, одновременно развернувшись, так же молча идут к выходу. Димка отчего-то знает: Ада спасет. Тех, кого еще можно спасти. Она совершит невозможное – как в тот момент, когда, будучи чудовищем, обрела в Игре разум. Черт, ему кажется, что Ада – королева невозможного. Ей недостает лишь людей, готовых помочь подняться после болезненного падения. Готовых подуть на ушибленные колени, сделать кофе с генитальным узором из молочной пены (и придумать на эту тему далеко не одну шутку) и показать, что одна – да даже десять ошибок – это не конец жизни, не ее начало. А всего лишь цепочка неудачных шагов. И если вдруг однажды у нее не будет сил идти, ее не оставят позади, а присядут передохнуть с ней. И поделятся своими историями, в которых каждый – немножечко неудачник с разбитыми коленями.
– А тот мальчик? – спрашивает Димка, вспомнив ссору с Розой. – Это, случайно, не Мишка?
– Он самый. – Ада улыбается, наверняка в ее мыслях диафильмами проносятся приятные воспоминания, в которых он еще жив. В которых ей еще не так страшно.
– Ох-х… – И он, такой многословный, привыкший плести из слов мудреную паутину, в которой мухи умирают от духоты, вдруг не находит что ответить. Ему придется сказать Розе правду. Или, может, лучше не лезть, дать им, Розе и Аде, наконец выслушать друг друга?
– Помню, Роза твоя про него узнавала. Ну, как узнавала? Пыталась всеми силами не разбить мне лицо. А я и не понимала: сдался ей этот мальчик, с которым она даже в коридорах не здоровалась?
– Сдался, – пусто отвечает Димка.
Они идут, взявшись за руки. Не переплетая пальцы, как сделали бы, будь они влюбленными, а просто – утопив ладонь в ладони, не давая друг другу потеряться. А за их спинами расцвеченный огнями парк наполняется застывшими в прохладной ночи монстрами, увидевшими небывалое. Как жестокий герой не стал расправляться с самым опасным чудовищем, а вернул тому человеческий облик. Потому что не смог больше с ослиным упрямством считать свой путь правильным.
Возможно, он не поможет больше никому. Но ведь одно спасенное чудовище уже больше, чем ни одного вовсе, не так ли? А значит, и у других, чешуйчатых, крылатых, многоногих, есть шанс однажды вырваться, уцепившись за протянутую ладонь того, кого заставляют считать врагом.
Эпилог
В последний учебный день лето уже вовсю подгоняет в спину теплую весну, желая занять ее пьедестал на положенные три месяца – и, возможно, с привычной наглостью забрать первые недели у бессловесной осени. Солнце издевательски манит на улицу, разливаясь по переполненному классу. Распрощаться на время каникул со школой, воплощающей философию «Бьет – значит любит», пришли даже те, кто в последнее время прикрывался всяческими воспалениями хитрости. Косые лучи радостного лимонного цвета подсвечивают волосы одноклассников, превращая макушки в маленькие костры.