Летучки вдруг проносятся у левого плеча. Целая стайка из пяти штук будто не замечает Димку: они мчатся наперегонки, ускользают из пастей обезумевших рыб и взмывают в небо маленькими пушистыми точками. Не сразу Димка понимает, что они не просто играются, она удирают. От того, под чьей тяжелой поступью пригибаются деревья, пугливо скидывая листву в короткую траву. Димка слышит, как ночной гость врезается в стволы, приминает зелень широкими лапами. А затем сгустившаяся в глубине парка чернота начинает внимательно изучать его красными глазами. Человеческими глазами.

В воздух поднимаются черные перья, летят к реке, задевая Димку. После себя они оставляют на коже крошечные, похожие на бумажные, порезы. И наконец чернота леса обретает знакомую форму, только теперь тяжелое птичье тело куда больше. Оно протискивается между деревьями, стряхивая листья со своей вполне человеческой головы. Девичье лицо – Адино! – искажено злостью, а губы шевелятся, пытаясь произнести хотя бы слово. Но, похоже, она забыла, как говорить.

Ада делает рывок вперед – и Димка успевает отскочить, проехаться на подошвах. Он чудом не падает в воду, но в последний момент упирается в асфальт древком косы, из-под которого разлетаются искры. Не спуская с Ады глаз, Димка выставляет оружие перед собой: он обязан сдержать слово – перед двумя девочками сразу, пускай одной он и не обещал ничего. Но для начала он хочет хотя бы попробовать поговорить. Докричаться.

– Ада, слышишь меня? – зовет он, пока ночь продолжает заполняться чудовищами. Они смыкаются широким кольцом, опасаясь все же придвинуться ближе. Их, обезображенных, раздутых, многоглазых, пугает голодная исполинская птица.

Она мотает головой, будто в нее летят не слова, а назойливые плодовые мошки. Склонившись, она трет щеку сложенным крылом, а затем вновь открывает рот, и из него доносится протяжное, глубокое, как колодезное дно, «А-а-ада-а-а». Голос ей не принадлежит. И она лишь подражает звукам. Димка чувствует холод отчаяния: Ада все же потеряла себя. От нее осталось лишь лицо, будто наспех прилаженное к птичьему телу.

Процарапав когтями землю, Ада бросается на Димку, но он прыжком уходит в сторону, чудом не угодив в распростертые короткие ручки рыбака. Не удержав равновесия, поскользнувшись, Ада падает – прямиком в реку, откуда перестали выпрыгивать испуганные рыбы. Димка раскручивает косу, перекидывает ее из одной руки в другую, готовясь защищаться.

На поверхность всплывают пузырьки. Их все больше, некоторые поднимаются в воздух, маслянисто переливаются и бесшумно лопаются. Глядя на них, Димка хочет отбросить оружие, выволочь на берег Аду – спасти. Но она выныривает сама, в фонтане брызг, безобразной многозубой тушей и подпрыгивает высоко, распахивая пасть, будто пытается поглотить болезненную желтоватую луну. Плавники-лопасти вмиг разрастаются, покрываются длинными перьями, пока тело, неуклюжее, блестящее от воды, замирает в воздухе. Ада все еще помнит, как менять формы, делает это с завидным изяществом и легкостью. И вот уже птица, снова птица, с острыми серпами когтей бросается на Димку. Ее больше не интересуют другие чудовища: взявшая свое Игра напомнила о своих правилах, перепрограммировала, удалив из кода ненужную своевольность.

Димка выставляет косу перед собой. Когти с металлическим клацаньем ловят ее древко, сжимают, пытаясь разломать, но не могут – и Ада, поднимая огромными крыльями ледяной ветер, старается хотя бы опрокинуть Димку, а там уж – выгрызть, выцарапать у него изнутри заветный золотой билет, путь к манящей свободе. Еще немного – и Димка не выдержит, рухнет на колени, смиренно позволив рвать себя на части. Лишь бы хоть на миг увидеть, как хищные красные глаза меняют цвет, а из пустоты забвения проступает прежняя Ада, насмешливо зовущая его полным именем.

– Ада, – решившись, снова тихо говорит Димка и рассказывает тайну, которую не стоит знать никому, кроме нее: – Я видел твоего папу.

Она бьет лапой в сантиметре от его виска – но промахивается и вдруг замирает. Губы, черные, без озорных пляшущих бликов на глянцевой поверхности, приоткрываются. Ада вновь произносит слово – свое имя, проникающее под кожу заклинанием, – и медленно поворачивает голову, будто прислушиваясь. В ее глазах – лишь Димкино отражение, они – два глубоких колодца в холодном свете луны, а на их дне свернулась колечком оплетенная кошмарами настоящая Ада, отчаявшаяся выбраться.

– Он приехал за тобой! – рычит Димка, отпрянув. Игра щедро награждает героев, и если он захочет, то может попытаться даже отбросить Аду: уж сколько раз приходилось отбивать молотом и зазевавшихся летучек, и монстров побольше – с одинаковой легкостью. Но он пытается не навредить ей раньше времени, достучаться до нее, с осторожностью слона в чужом сознании, полном бесценной хрупкости. – Он очень жалеет, что оставил тебя здесь. Оставил одну.

Конечно, рядом была бабушка, готовая похоронить под горой собственных порядков. Зато погребенный ребенок, неправильно живущий эту жизнь, не сможет подняться, а значит, и отправиться совершать глупости. Вот только если однажды он восстанет, то больше никогда не вернется в тесную усыпальницу нелюбимого дома.

– Он хочет попросить прощения! – Димка замахивается косой, но Ада – слишком резко для громоздкого птичьего тела – уходит в сторону, перестукивая когтями по мостовой. – Ты ведь в курсе, что не освободишься, сожрав меня? – Димка ударяет себя в грудь кулаком. – Потому что я чужак! Импостер! Как соевое мясо, которое только выглядит как мясо!

Осознание влетает – камешком в затылок, бьет не больно, но ощутимо, а затем падает к ногам. Игра не отпустит Аду так просто: очень долго она, как и дома, нарушала правила. И, подобно непреклонной бабушке, Игра не оставит это без внимания. Сколько жизней должна принести в жертву Ада, чтобы выторговать свою? Димка станет первым шагом на пути к невозможному освобождению, к которому инстинктивно тянется исполинская птица, не давая душе Ады окончательно разлететься на осколки.

Крылья ложатся на землю, раскрываются двумя опахалами, дрожащими на легком ветру. Ада поднимает лапу, делает шаг – и вот на мостовую уже опускается босая девичья нога не человека, но перевертыша, способного мгновенно лепить из себя что угодно. И сейчас птичье тело, видимо, показалось ему крайне неудобным. Вот только с рук так и не слетает графитовое оперение, Ада сметает им облетевшую с деревьев зелень, медленно приближаясь, а голова ее заведенно дергается.

– Ты уже устлала себе путь чужими телами, – продолжает Димка, невольно отступая. Вокруг – многоголовое, многоглазое живое кольцо, готовое сомкнуться в любой момент и поглотить его, вытолкнув после в неласковую реальность – с маленькой подарочной коробкой, внутри которой будет лежать незнакомая, неизвестная травма. Ведь так Игра награждает тех, кому не удается ее пройти?

Он может расчистить себе путь, достаточно одного удара. Но он поступает умнее: когда Ада пригибается для броска, рассекает под собой тонкую ткань будто нарисованного мира и шагает в открывшийся черный надрез. Мягко приземлившись позади монстров, Димка отряхивает пиджак от невидимой пыли. Оставшаяся в кругу Ада озирается, ищет сбежавшую добычу и, не найдя, разъяренно поднимает вихри руками-крыльями, разгоняет стянувшихся, кажется, со всего парка чудовищ. Но они стоят стеной, а затем медленно, точно уловив что-то, поворачиваются – и расступаются двумя живыми волнами, освобождая Аде дорогу.

– Я знаю, ты слышишь меня! – Димка уводит в сторону косу, чтобы в любой момент отбить атаку. – Папа ищет тебя, Ада, потому что ты нужна ему. – Подумав, Димка добавляет сорвавшимся голосом, который трескается, не выдержав тяжелой правды: – И мне ты нужна! И мне… жаль, что я не узнал тебя раньше. Жаль, что не спас!

Всего на короткую долю секунды глаза Ады оживают, влажно блестят, отражая огни ночной Москвы. В них кроется боль – так бывает, когда признание обжигает пощечиной, – а длинные ресницы, слипшиеся паучьими лапами, покрываются росой слез. Ада тянется смахнуть их, но замирает и трясет головой, сбрасывая ненужную человечность. Чтобы в следующую секунду налететь, вцепиться в пиджак лапами – и обе пуговицы разламываются под натиском когтей.

Они летят вместе – в бездну реки, разделяющей надвое огромный город. Вода мягко принимает их в ледяные объятия, затем – смыкается над головами, забирая из легких воздух. И тут же, будто побрезговав, выбрасывает их в перевернутую ночную Москву, живущую в отражении.

Она слегка подернута рябью и растет вниз многоэтажками, прочно держащимися корнями за серый зернистый асфальт. Она сбрасывает сорванную ветром листву прямиком в бесконечное, вечное небо с приколоченной луной. Капли с волос, с одежды, с лица слетают, вытягиваются, чтобы затем снова собраться крупными бусинами, блестящими в городских огнях. Димка видит их лишь уголком глаза, боясь оторвать взгляд от хищной птицы, с ресниц которой срывается соленый дождь. Ада жует дрожащие губы, оставляя на кромке зубов помадный след, а после – скалит заострившиеся клыки. Они остались вдвоем, в огромном пустом мире, лишенном чудовищ и людей. Сорвались в беззвездную пропасть.