– Пойдем домой? – тихо, стараясь не спугнуть, спрашивает Димка. Кое-как выбравшись из цепких объятий, он снимает куртку, чтобы накрыть ею плечи Ады.
– У меня нет дома. – Она смеется в ответ, растирая по щекам черные слезы.
– Есть, – отвечает Димка, застегивая куртку на молнию. В ней Ада похожа на пингвина, с ластами-рукавами и взъерошенными перьями волос. – Съемный, конечно, но есть. Там нет кандалов чужих правил и колючих взглядов осуждения. Зато там есть папа.
– А ты всегда так подбираешь слова, Дмитрий Андреевич? – Ада выстукивает зубами чечетку, продолжая делать паузы, чтобы громко, протяжно всхлипывать.
– У меня очень строгая мама. Она приучает меня читать хорошую литературу, уважать старших и внятно оформлять невнятные мысли. – Димка вновь заключает ее в объятия. Будто, если отпустит хоть на минуту, она исчезнет, обернувшись то ли рыбой, то ли птицей и в очередной раз слившись с ночной Москвой.
Они впервые столкнулись вне привычных декораций Игры, где все живое рано или поздно приходит к тому, что убить тебя. И оттого так ново – взять и замереть над макушкой Ады, пропахшей сигаретным дымом, и тревожить дыханием топорщащиеся прядки. Тепло ее тела не смущает – хотя Димка и задумывается на секунду-другую, что должен покраснеть, – оно успокаивает, возвращая на место недостающую деталь, еще недавно незнакомую девочку из соседнего кабинета.
– Мне страшно, – признается Ада.
Димка не видит лица, но знает точно: ее окрашенные тушью глаза и будто вымазанные углем губы уже отпечатались у него на одежде. И угораздило же его надеть сейчас школьную форму.
– Чего ты боишься? – Он легонько дует на одну из прядок, и Ада вздрагивает.
– Что за мной придут. Что меня отыщут. Что меня вернут. И прикуют к батарее в одной ночнушке. А у меня и ночнушки-то нет. – Ее вновь затапливает печаль, но не из-за ночнушки, нет. Там что-то глубже, но Димка разберется с этими тревожными словами чуть позже. – Буду сидеть на грязном полу. Вместе с другими
– Ты забываешь, что я герой. Умеющий сражаться с разными чудовищами. Непобежденный. И несовершеннолетний. – Утешение слабое, ведь шторная палка не поможет вне Игры. Но это не значит, что Димка не схватится за палку настоящую, если придется.
– Ты скорее как герой, который вызывает геморрой, – слабо отшучивается Ада. А Димка вдруг понимает, что Тоха наверняка ответил бы так же.
Он забирает из кармана своей куртки телефон, пишет Розе короткое «У меня нет денег». Пишет: «Без такси никак, вы можете подъехать к парку Горького? Мы у Андреевского моста». Паршивый из него друг, вторую ночь подряд он вырывает Розу и Тоху из теплых одеяльных объятий и выгоняет на ночной холод, мчаться помогать на уставшей от нескончаемого ремонта отцовской машине. Димка оставляет себе невидимую, но болезненную зарубку – отблагодарить чем-то столь же значимым. «Минут через двадцать будем, – вибрирует на удивление спокойный ответ, но Димка даже сквозь буквы чувствует, как Роза вздыхает, закатив глаза. – Дождетесь?»
– Дождемся? – Димка поворачивает экран к Аде и видит не загороженную телефоном половину ее растерянного и заплаканного лица. – Это мои друзья. Самые лучшие.
– Роза-заноза с заячьей губой? – Ада пытается улыбнуться, но взгляд мгновенно пустеет, в нем лишь отражение неоновых огней и Димкин подсвеченный силуэт. – Дождемся. – Она роняет голову и, глядя на свои босые перепачканные ноги, шевелит пальцами. На ногтях – черный облупившийся лак.
Отыскав ближайшую лавку, Димка ведет Аду к ней, усаживает, а сам опускается рядом на колени, точно бесхарактерный принц из «Золушки». Закутанная в куртку, Ада неуклюже покачивается, чешет закованную в ошейник шею – и Димка тут же подается к ней, ищет на ощупь завитушку кожаного хвостика и легонько тянет. Язычок выскальзывает, бьет с едва слышным звоном по пряжке, и ошейник падает Аде на колени.
– А что за ангелы? – спрашивает Димка, про себя отмечая: как же нелепо звучит словосочетание «ангел Ада». Похоже скорее на название байкерского клуба. Или мемуаров несчастной девочки, с лицом на обложке, наполовину сокрытым в тени.
Одеревеневшими пальцами Димка развязывает понурые банты на своих кроссовках и стягивает их, чтобы осторожно надеть на маленькие бледные ноги Ады. Обувь почти сваливается, но он заботливо шнурует, утягивает потуже, складывая гармошкой мягкие язычки. Ада растерянно смотрит на Димкины носки, которые совсем скоро утратят белизну, познакомившись с запыленным асфальтом, и вздыхает. С этим вздохом она будто бы уменьшается, съеживается – и начинает говорить, таким невыразительным голосом, каким обычно рассказывают перед классом вусмерть замучившие несчастных детей стихи.
Так Димка узнает об
А такие, как Ада, уже совершенно бескрылые, становились падшими – чем-то вроде старых игрушек, которые не хотели отдавать или выкидывать, но с которыми было совершенно неинтересно играть. Особенно когда рядом, на коротком кожаном диване с горой мягких подушек, сидят новые, длинноволосые, не разучившиеся искренне улыбаться. Ада чувствовала таких. Ада приводила таких. Получала порцию красок для мира – и те превращали улицы в выжигающие глаза своей пестротой картины Иеронима Босха. И проступали под кожей небесными пятнами.
– Я думала, что умру. – Она вздрагивает от холода. Димка заботливо – и молча – поднимает ворот куртки, чтобы тот обнимал Аду за щеки, хотя бы самую малость укрывая от ветра. – Меня как-то оставили там, в квартире, на сутки. Совершенно одну. Мне было так холодно. И я легла у батареи. Но лучше не стало.
Без красок ангел начинал ненавидеть мир – и всех вокруг. Ему было холодно и невыносимо больно, он мог даже сам вырвать свои крылья, кажущиеся нелепыми и мешающими. Так его наказывали, отнимая яркость, оставляя лишь боль, чернотой расползающуюся по всему телу.
Своевольных ангелов приковывали к батарее, усадив на матрас, заботливо извлеченный из скрипучего шкафа. Он отвратительно – «поучительно» – пах, а цвет его из белого давно превратился в желтовато-коричневый, с распустившими лепестки темными цветками плесени. Порой, возвращаясь в место, которое по привычке называла домом, Ада могла обнаружить на матрасе почти бескрылое тело. Умирали ангелы обыкновенными одинокими людьми. Ада помнит, как провожала одного такого, испуганного, светловолосого. Он почти до хруста сжимал ее ладонь и говорил, как ему страшно и зябко, будто он свернулся вовсе не у теплой батареи, а у подъезда, ожидая, когда кто-то добрый откроет дверь и пустит его ненадолго погреться.
– А Машка? – Димка с трудом укладывает в голове мысли, к которым его не готовили мастера слова из школьной программы. Воображение пишет живые картины, похожие на кадры из криминальных хроник, но без сглаживающей мозаичной цензуры.
– А что Машка? – Ада хватает за хвостик ошейник и медленно поднимает его двумя пальцами. Ошейник извивается змеей, блестит в фонарном свете, ощетинившись шипами. – Мы с ней сами приходили, сами уходили. Были на особом счету как самые… жалкие, наверное. У меня нет никого – я в итоге и вовсе осталась жить в этой нехорошей квартире, потому что своя, хорошая, стала попросту невыносимой. А ее самооценка полностью зависит от денег и чужого одобрения. Ну какой у нас выход? – Ада хрипло смеется. – Ну, когда все ушли, я ее тихонько выволокла на себе. Всю безрукавку мне заблевала. Фу.
– Откуда ушли? Куда приходили?
Димка не понимает. Он всю жизнь старательного и почти хорошего сына слушал россказни о сомнительных личностях, но ни разу не сталкивался ни с одной. А тут – сразу две девчонки из школы. В одной квартире.
– Они называли это место «фотостудия». Собственно, я и приехала туда в первый раз посниматься за деньги. Заняла какой-то большой диван, жилетку сняла. Пока меня под вино, какое-то дорогое и кислое, спрашивали про учебу. Про родителей. Я, если честно, охренела. И особенно – когда Женя, ну, так он представился, накинул мне на плечи свой пиджак, обнял. И сказал: «Собирайся, просто погуляем по Москве. И я отвезу тебя домой». Меня это так выбесило: ну вот же я, голая и красивая! Фотографируй! И давай деньги! Но со мной и правда прогулялись. И отвезли к бабке.
Вскоре на «фотостудию» Ада вернулась сама – просто поговорить, пожаловаться. Ее фотографировали среди цветов и гипсовых голов, создавая произведения искусства. Ее поили тем, от чего голова была легкой. Иногда они с Женей говорили. Иногда к Жене приезжала старшая сестра, богато одетая женщина с ухоженными руками – Ада хотела себе такие же длинные ногти, как у нее. И такое же платье. Женина сестра смеялась, объясняла, используя раздражающее «дружок», что для такого одних фотографий недостаточно. Она думала, Аде слабо́. Ада думала, да пошла она на хрен.