– Но я исправлюсь, – шепчет Димка и улыбается, чувствуя, как по стеклам его очков ползут прозрачными червями предательские капли. – Потерпи еще немного, очень тебя прошу. Дай мне каких-то полчаса, ладно? И я приду за тобой. Я найду тебя.
Коса раскаляется, держать ее почти невыносимо, но Димка крепче сжимает рукоять. Уперев вторую ладонь Аде под ключицы, он с силой толкает ее и слышит, как рвется под когтями идеально выглаженная, недавно выстиранная школьная форма, а с ней – и кожа покрывается длинными алыми полосами, на них ягодами зреет кровь. Димке не жалко ни себя, ни костюм. То, что собирается сделать с Адой он, куда хуже, а главное – необратимее. Ведь Игра, точно заботливая мать, самого его подлатает к утру, не оставив на одежде ни следа прошедшей ночи. Но совершенно забудет об Аде.
Размахнувшись, он бьет – и с ужасом понимает, что верное оружие застряло у Ады в плече. Раньше Димке хватало одного удара, чтобы расправиться с монстром, вот только сейчас перед ним не безликий враг, одержимый голодом. Коса идет трещинами, которые заполняет голубоватое сияние, а в забитой образами голове загорается хиленькой свечкой короткая фраза: «
– Черт! Черт! Черт! – кричит Димка, про себя умоляя магию продержаться чуть дольше, ведь он выполнит предназначение, сразит чудовище всех чудовищ и скормит Игре огонек его души.
Внутри мешается с паникой гнев, Димка с силой тянет невозможно горячую рукоять, к которой наверняка пристала кожа, и лезвие наконец поддается, погружается в плоть глубже. Ада лишь беспомощно бьет крыльями, пытаясь вырваться, упорхнуть обратно – в привычный мир, где не нужно посреди ночи лететь к невидимым звездам. В глазах бегущей строкой горит испуг, от которого Димкины ноги наверняка подкосились бы, не болтайся они в воздухе.
– Прости, – говорит он, чувствуя, что остатки жестокого волшебства держатся из последних сил. А коса рвет будто совершенно бескостное тело, подбираясь к сердцу.
Димка не увидит, как огонек вырвется сквозь рану, напоминающую трещину в сухой земле, как оголодавшая Игра поглотит этот огонек без сожалений. И не нужно: перед ним самый страшный противник, почти смирившийся с поражением, но продолжающий слабо трепыхаться и смотреть в упор почерневшими от страха глазами.
Лишь когда изогнутое лезвие касается сердца, Ада опускает веки – медленно, словно тяжелый занавес, оповещающий о том, что спектакль окончен. Димка продолжает ждать, вдруг сейчас Ада улыбнется привычно и едко и ужалит очередной фразой. Но она лишь исчезает, постепенно осыпается – то ли песком, то ли прахом. Димка беспомощно ловит его, зачем-то пытаясь удержать, но тот просачивается сквозь пальцы и тает – внезапно выпавшим по весне снегом.
– Прости, – шепчет Димка, когда отсеченную половину Ады уже подхватывает холодный ветер, а вторая половина, блекнущая, сереющая, все так же затравленно смотрит единственным целым глазом.
Не дожидаясь, пока растворится, разлетится над перевернутым городом и она, Димка остервенело кромсает пространство. В глубоких разрывах копошится чернота, пытаясь выбраться наружу. Лишь за последний, самый глубокий, он цепляется косой, подтягивается – и падает внутрь, в густой, облепляющий тело холод. А затем возвращается в привычный мир, в теплые объятия утонувшей в ночи квартиры, душащие ненужной лаской. На стенах все так же танцуют звезды, коснувшись которых, кажется, можно обжечься. Димка отупело смотрит на них, прежде чем понимает, что сделал.
* * *
«Я, кажется, убил Аду».
Он пишет это дрожащими пальцами – Розе и Тохе, пока на свободной руке трепыхается наспех наброшенная куртка. Сегодня Димка не боится разбудить родителей и случайно превратить маму в разбушевавшийся тайфун в красивом халате. Но она по-прежнему спит, придавленная папиной рукой, на лице – блаженное неведение, будто все в квартире настроено и отлажено. Димка не хочет разрушать эту приятную иллюзию, он бесконечно устал оставлять позади себя обломки. Поэтому он роняет второпях извинение, которое никто не услышит, и выбегает в коридор, на ходу поправляя кроссовки.
Ночь полнится звуками, город – коробка ленивых жуков, перебирающих лапками уже не в надежде выбраться, а так – по привычке. Шины шуршат, вырисовывая неровные линии на изгибах дорог, загулявшие подростки, укрывшись в темноте от взрослых, звенят боками наполовину пустых бутылок. А за углом, где ломятся от мусора сытые баки, лают дворовые псы. И сейчас, когда Димка несется по пустым проулкам, пока в кармане надрывается обеспокоенный телефон, кажется, будто за ним следят – из окон, из дворов – люди, даже не подозревающие о том, как глубоко под землю уходят корни их домов.
Он ныряет между зданий, чтобы вынырнуть к неугасающей ленте метафорического обручального кольца. Оно почти ослепляет, вспыхивая за щербатыми стенами, и Димка прикрывает глаза рукавом – на пуговицах тут же принимаются вытанцовывать оранжевые фонарные блики. Пестрые рекламные щиты агрессивно предлагают посмотреть, послушать, попробовать, но Димка не разбирает ни слова – лишь бросает подозрительные взгляды на слишком счастливых людей, едва ли пользующихся теми товарами, которые ради единственного кадра держат в руках. Их почти искренне радуют дорогие и бесполезные украшения или возможность застрять на бесперспективной должности.
Впереди распахивает беззубую пасть пешеходный переход, и Димка скрывается в его хищной темноте, бежит по пустому коридору с мозаичным полом, вслушиваясь в отлетающее от стен эхо, – на далекий свет. На мгновение кажется, будто Димка под водой, где сине-зеленая толща постепенно чернеет, давит – и он задерживает дыхание, чтобы шумно затянуться густым городским воздухом, взлетев по лестнице.
Он шарит глазами по забору, ищет лазейки: из них состоит целый мир, неужели здесь не найдется ни одной? Идет, почти вслепую, как в детстве шлепая ладонью между перекладин, пока в груди в такт выстукивает сердце. Наконец Димка просачивается в парк, словно не в меру любопытный кот, а город вокруг застывает картинкой без людей и машин, лишь шелестом листьев напоминая о том, что жив, что слышит – и молча осуждает.
Парк кажется брошенным, пустым без смеха детей, перелива разговоров, музыки. Оттого шарканье кроссовок по вымощенным дорожкам, шепот деревьев, даже вибрация в кармане оглушают. Димка ждет, что его обнаружат, схватят за руку, поволокут сдавать родителям. Но секунды бегут вместе с ним, и никто не спешит его ловить, будто сжалившись, сказав участливое «Ну-ну», затерявшееся в растревоженной листве.
С набережной веет холодом, который мгновенно забирается щупальцами под рукава, под воротник, гладит голую кожу, заставляя мурашки сбегать вниз. Димка щурится, растирая через куртку плечи, ищет хотя бы один человеческий силуэт, но вокруг – лишь столбы да накрытые густой тенью лавки. Телефон в кармане охрип, прожужжал напоследок и утих, устав звать оглохшего хозяина. Димка же ловит давящие звуки города, в которых – он знает точно – прячется Ада, совершенно непохожая на свое Игровое отражение. Он ответит за каждый пропущенный вызов, за каждое непрочитанное сообщение; он выслушает каждый справедливый упрек – мамин или Розин; стерпит каждый удивленный взгляд – папин или Тохин. Но сейчас он несется, стирая кроссовки о мостовую, пока на противоположной стороне мелькают, оставляя за собой длинные светящиеся хвосты, машины. И кажется, будто весь мир за пределами парка живет, пока сам Димка вновь застыл в навалившейся ночи, и даже если крикнет – никто не услышит. Но он кричит:
– Ада-а-а! – срывая голос, он раскалывает промозглое молчание. – Ада! – Имя взлетает в воздух, но теряется, рассыпаясь песком, как совсем недавно рассыпалась его хозяйка. И стоит ему только осесть на ресницах, попасть в глаза, как те начинают слезиться, размывая и без того мутный пейзаж.
Аду он находит почти у самого моста. Тонкая фигура в короткой плиссированной юбке, которую нещадно треплет ветер, стоит, босыми ногами ловя речные брызги. Она сжимает кулаки, разжимает, сжимает вновь – и не смотрит в Димкину сторону. Должно быть, решает что-то, упрямо глядя на переливающуюся неоном воду.
«Жива. Она жива», – замедлившись, Димка находит буквы на бегу. Сообщение улетает к обеспокоенной Розе. А он, скормив телефон карману, бежит, как не бежал никогда, чтобы почти сбить с ног – и заключить в самые крепкие из объятий.
– Нашел, – шепчет он над левым Адиным ухом. Оно забавно порозовело от холода. – Я нашел тебя, – бормочет он, сам не веря этому.
– Я даже не знаю, рада ли, – тускло отвечает Ада, но тут же лед идет трещинами, выпуская наружу всхлип.
Уронив голову Димке на грудь, Ада завывает, вцепляется в его спину пальцами. Дергает за куртку, тянет вниз, бьет по лопаткам, а затем, словно извиняясь, гладит. Ее голые плечи дрожат, под ними, у каймы белой рубашки без рукавов, растекается по коже синяками уже знакомый космос. И в нем, фиолетово-черном, нет ни единой звезды. «Нарисую, – почему-то думает Димка, по-родительски целуя Аду в макушку. – У Розы есть красивые гелевые ручки. Золотые и серебряные».