– Может, теперь ты? – обращается он к матери. Он не хочет ее разочаровывать, но ковырять мякоть тыквы у него больше нет желания.

Она улыбается и берет.

– Я и забыла, какая она жесткая! Когда я была маленькой, фонарик вырезала тетя Урсула. Она была большая мастерица, у нее получались потешные рожицы, не то что у меня…

Майкл готов бесконечно слушать мать. Тетю Урсулу он никогда не видел, потому что она живет очень далеко, кажется, в Америке. Или в Австралии? Как бы не в Африке… Все эти места звучат для Майкла одинаково, потому что он еще не отъезжал далеко от Лондона. Мать, продолжая говорить, втыкает ложку в мякоть тыквы, желтые кусочки разлетаются по полу.

– Надо прибраться до прихода папы. Он рассердится, если увидит, что мы здесь натворили, – говорит она со смехом и кусает губу, сама изумляясь своей неаккуратности.

Майкл разрывается между двумя желаниями: провести больше времени с матерью на кухне и поиграть с ней в лего. Вырезание фонарика – нудное занятие, к тому же совсем скоро проснется Кара – живая угроза для его хрупких моделей.

– Можно я пойду поиграю, пока ты закончишь здесь? – робко спрашивает он, надеясь, что мать не слишком огорчится.

Она так сосредоточена на тыкве, что от усердия даже высовывает кончик языка; Майкл тоже так делает, когда решает школьные задачки по арифметике. Кажется, она не слышит его вопроса, поэтому он сползает со стула и бесшумно выходит. Он уже на пороге кухни, когда сверху доносится сердитый плач. Он боится дышать. Плач длится недолго.

Майкл уже снимает свое лего с полки, где прячет его от Кары, когда раздается звонок в дверь. Для почтальона уже поздно, поэтому гадать, кто пришел, не приходится. У Майкла мгновенно портится настроение, ему кажется, что вокруг все меркнет. Он убирает лего и выходит в коридор. Мать опередила его, она прямо бежит к двери с ложкой в руке. Он наблюдает, как она отодвигает засов. На пороге женщина по имени Тилли, у нее страшно длинные густые волосы. Его раздражает ее появление: не знает она, что ли, что это их с мамой время?

– Здравствуй, – говорит мать, – рада тебе видеть. Не ждала тебя сегодня! – Она говорит это таким тоном, что Майкл понимает ее наоборот.

– Просто шла мимо, – объясняет Тилли и подмигивает. Подмигивая, она вытягивает вперед шею, отчего половина ее лица покрывается морщинами. «Похожа на черепаху», – думает Майкл.

– Входи, я ничем особенным не занята, – говорит его мать женщине по имени Тилли. Майклу не нравится думать о ней как о «Тилли», еще меньше ему нравится, когда мама просит его называть ее «тетя Тилли». Тетя у него всего одна, Урсула. «И между прочим, у тебя сейчас особенное занятие! – хочется крикнуть ему. – Мы остались с тобой вдвоем, пока Кара спит, мы делаем фонарик для Хэллоуина!» Ему уже жаль, что он сбежал с кухни ради лего. Было бы гораздо проще потребовать от матери внимания, если бы они были вместе, когда в дверь позвонили.

– У тебя есть время выпить чашку чая? – спрашивает мать гостью.

Женщина по имени Тилли не отвечает, а просто идет следом за его матерью в кухню.

– Ты же играешь в лего, да, Майкл? – спрашивает его мать.

Он чувствует, как она ускользает от него. Сейчас она уйдет на кухню с этой женщиной, они будут пить чай и громко смеяться над совсем не смешными вещами. Он отвечает в панике:

– Вообще-то, мамочка, я не знаю, как дальше собирать, мне нужна помощь. И потом, мы же делали фонарик?

– Доделаем позже, – говорит она, отводя глаза, и исчезает на кухне.

Женщина по имени Тилли оглядывается на него, а потом идет за его матерью. Ее гримаса должна служить улыбкой, но Майкл знает, что это только понарошку. Ее глаза не улыбаются. «Хитрый ход, паренек, – кажется, говорит она, – но где тебе тягаться со мной и с моими рассказами о жизни за порогом этого дома!»

– Пойди поиграй, Майки, – говорит она и закрывает за собой дверь.

Он плетется назад в гостиную. На ковре стоит замок, который он возводил весь выходной. Он использовал только желтые и красные кубики и придумал, как соединять стены на углах, чтобы они поддерживали друг друга. Майкл невероятно гордится собой, даже отец сказал, что вышло отлично. Он поднимает свой замок и швыряет его на пол. Кубики разлетаются в разные стороны.

26

26

Кара, 2017

Раз на Рождество у нас будет гостья, я чувствую необходимость приложить больше усилий к организации праздника, чем обычно. Я покупаю живую елку, чего никогда раньше не делала. Дом заполняет аромат хвои, вот только иголки сразу начинают опадать. Еще я купила в супермаркете новую электрическую гирлянду и ярко-розовые елочные игрушки. В нашей унылой гостиной они выглядят нелепо, как диско-шар в библиотеке, но мне все равно, мне нравится наблюдать, как они качаются на ветках, как от них бегут по стенам четырехугольные блики. Я даже приобрела рождественский адвент-календарь – со скидкой, ведь половина декабря уже позади – и открываю в один присест все его картонные дверцы. Содержимое календаря – обычные игрушки, пакетики, снежинки, маленький эльф. За дверцей четырнадцатого декабря я нахожу рисунок ангелочка с белокурыми кудрями, в платьице цвета барвинка. Глазки у него закрыты, ротик улыбается. Картинка кажется знакомой, и я долго смотрю на нее, силясь вспомнить, что она мне напоминает, но память не торопится с подсказками.

На столе немым укором лежат еще не обернутые подарки для Майкла и его семьи. Уверена, я успею их отправить. В том, что это еще не сделано, виновата только моя неорганизованность. Не сказать, что я завалена рождественскими подарками, с которыми нужно бежать на почту. Но хотя бы уже куплен красивый набор для упаковки: красная с елочками бумага, крученая золотистая лента, симпатичные наклейки. Я начинаю с подарка для Мэриэнн, потому что он простой прямоугольной формы. Обрезая лишнюю бумагу, я вдруг вспоминаю, почему мне так знаком ангелочек из рождественского календаря. У нас был такой, венчал елку: туловище из прищепки и фарфоровая головка, качавшаяся от тряски (конечно, трясти елку нам запрещалось). Вспоминается и голос, говоривший: «Осторожно, Кара, это очень ценная штучка, будешь раскачивать – разобьешь и сильно расстроишь мамочку».

Мамочку?

Я напрягаю память, но воспоминание улетучивается, как аромат сирени от ветерка. Чей это голос? Я стараюсь опять его расслышать, но от этого его уносит еще дальше. Наверняка это был голос моей матери. Кто еще стал бы переживать из-за участи елочного ангелочка? Конечно, не отец и не Майкл, а больше мне подумать не на кого. Она, больше некому.

В том и беда, что на память мне приходит только ангелок в голубеньком платьице, только саундтрек к фильму, а не сам фильм, но и это больше, чем ничего. Какое-никакое воспоминание.

Это как попытка удержаться на крутом склоне: из-под моих ног летят вниз с воображаемой горы камешки воспоминаний. Я успела разглядеть целых два: ангела и звезды (или их отсутствие) в Лондоне. Наверняка в толще моего подсознания таятся и другие. Кто знает, что еще я смогу припомнить?

Я больше не могу пассивно ждать их появления, мной овладевает жажда проникнуть в прошлое. Как восстанавливают воспоминания в телешоу? Прибегают к гипнотерапии, к разным видам психологической помощи? Голова пухнет от идей, приходится заставлять себя думать логически. Я возвращаюсь к тому, что послужило спусковым крючком: к ангелочку. Может, где-нибудь завалялся, ждет своего часа в одной из несчетных коробок на чердаке? Вдруг он окажется ключом, что выпустит на свободу рой подробностей, всегда прятавшихся в моем подсознании?

Я отставляю подарок для Мэриэнн обернутым только наполовину и несусь на чердак. На лестнице я миную миссис Пи и отца, они еле-еле ползут, он тяжело опирается на нее, она смело выдерживает его тяжесть. «Скоро нам понадобится подъемник», – думаю я на бегу.

– Все в порядке? – спрашивает миссис Пи.

– Да! – перекрываю я скрип ступеней. – Просто хочу проверить одну мысль…

– Торопится, – комментирует отец.

– Да, она спешит, – поддакивает ему миссис Пи.

Я оставляю их внизу, влетаю в кладовую, включаю свет. От осознания предстоящей колоссальной задачи энтузиазма поубавилось. С чего начать? Коробок здесь не счесть.

По логике вещей, ангелок, если он здесь, схоронен где-то в глубине чердака. Я почти уверена, что не видела его после переезда в этот дом. Если его перевезли из Лондона, то он должен быть среди вещей, убранных сюда первыми. Я пробираюсь к задней стене. Там я изучаю ярлыки, ни на одном не написано «Рождественские украшения». «Банковские квитанции, 1983–1988», «Аудиокассеты (классика)»… Заглядываю в некоторые коробки – содержимое соответствует описанию… И никаких голубых ангелочков.

На одной из коробок написано «Переписка». Я уже почти прошла мимо нее, потому что она не имеет отношения к Рождеству, но любопытство пересилило. Надпись возмущает отсутствием конкретики: переписка с кем, за какой период? Я готова найти безликую почту, но нет, моему взору предстают аккуратные пачки конвертов разных размеров и цветов.

Беру и открываю первый попавшийся. В нем один листок, разрисованный сердечками. Сразу ясно, что это любовное письмо от женщины. Я улыбаюсь. Наверное, это мамины письма отцу до их женитьбы. Я никогда не думала об отце как о романтическом персонаже, но когда-то он мог таким быть: об этом говорит то, что он все это сохранил.